чаще служат занавеской. А вы, по-моему, и так слишком долго живёте за занавеской.
Лена вышла из кабинета с листом в руке и с таким чувством, будто её не разоблачили, а только аккуратно постучали изнутри по той стенке, которую она считала несущей.
В коридоре было пусто. На подоконнике у окна билась о стекло маленькая серая моль. Она металась в узком квадрате мутного света - тупо, исступлённо, снова и снова, будто не понимала, что её тянет не к спасению, а к лампе.
Лена смотрела на неё слишком долго.
Потом спрятала список книг в тетрадь и пошла к лестнице.
Весь путь до метро у неё горели пальцы.
Глава 2
Ирина Сергеевна жила одна на Соколе, в старом доме с высокими потолками и дверью, которую надо было тянуть на себя сильнее, чем полагалось двери, если хочешь, чтобы она закрылась. Дом помнил ещё довоенные семьи, общие кухни, длинные обиды и поздние возвращения мужчин, которых ждали не потому, что любили, а потому что в те годы от мужского шага в коридоре зависело слишком многое.
Теперь дом состарился благородно и устало.
Ирина Сергеевна иногда думала, что он похож на неё: снаружи - ещё вполне приличен, внутри - скрипит в самых неожиданных местах.
Она сняла пальто, поставила чайник и села у окна, не включая верхний свет. Любила сумерки за то, что в них вещи теряли настойчивость. В ярком свете всё требовало определения: стол - стол, жизнь - жизнь, одиночество - одиночество. В полутьме можно было отложить приговор до утра.
На кухне горела маленькая лампа под абажуром, и от неё на стене дрожал мягкий круг света. Рядом, в красном стеклянном стаканчике, стояла тонкая церковная свеча, недогоревшая ещё с Пасхи. Не из веры. Из памяти.
Ирина Сергеевна была человеком, который ни во что не верил до конца, кроме силы привычки.
Она налила чай и, не раздеваясь до конца, достала из сумки студенческую тетрадь с переписанным эссе. На обложке мелко, аккуратно: Лена Малышева, 4 курс.
Слишком аккуратно. Так подписывают тетрадь люди, для которых порядок - не черта характера, а просьба о помиловании.
Ирина Сергеевна открыла текст. Она уже читала его в кабинете, но теперь смотрела не только на мысли. На дыхание фраз. На места, где девушка пугается собственной смелости и тут же прячет её под умной цитатой. На те несколько строк, где проступает живое. На это болезненное старание заслужить право говорить.
Она знала таких студентов. Талантливых, бедных, из дому, где слово “прилично” произносится чаще, чем “счастливо”. Они всегда приходят в университет как в спасение, а потом выясняется, что и здесь люди остаются людьми: трусливыми, жестокими, мелкими, уязвимыми, иногда - прекрасными, но ненадолго.
Она провела пальцем по полям тетради и закрыла её.
Дело было не в тексте.
Это она признала не сразу, а только на кухне, когда дождь уже стучал по карнизу, а в окне чужого дома напротив какая-то женщина снимала с верёвки бельё.
Дело было не в тексте и не в студентке.
Дело было в том, что за последние годы Ирина Сергеевна слишком привыкла жить как человек, у которого всё давно произошло и потому больше происходить не обязано.
Это оказалось удобной ложью. Старой. Хорошо подогнанной по фигуре.
Ей было сорок два. Возраст, в котором, по мнению окружающих, женщина либо уже “устроила личную жизнь”, либо должна научиться говорить о ней с ироническим достоинством, как о хронической болезни: да, было, да, лечу, да, спасибо, жива.
Она однажды почти вышла замуж - ещё в аспирантуре, за переводчика с приятным лицом и совершенно бесцветной душой. Он был добр, аккуратен, не пил, слушал Шуберта, умел гладить простыни и разговаривал так,
Не инцест