Если бы я знал, к чему всё это приведёт, может и не стал бы каждый раз, влезать в их разборки. Но Маша — моя младшая сестрёнка. Та самая, которую я таскал на плечах, когда ей было пять, а мне тринадцать. Та, что плакала у меня на кухне после первой неудачной любви. Та, что всегда звонила, когда ей было плохо. И я всегда отвечал. Всегда приезжал! Всегда вытаскивал...
А Димка… Димка появился три года назад. Сначала казался нормальным — шумный, весёлый, с дурацкими татуировками и вечной ухмылкой. Маша светилась рядом с ним, как будто наконец-то нашла того, кто её поймёт. Я радовался за неё. Думал — ну вот, наконец-то у девчонки всё наладится.
А потом начались эти их «споры на желание».
Сначала всё выглядело безобидно. Проиграла в карты — целует его в щёку на улице при всех. Проиграла в «правда или действие» — танцует стриптиз в гостиной под его любимый трек. Я тогда ещё посмеивался: молодёжь, дурь в голове, пройдёт.
Но оно не проходило. Наоборот — становилось жёстче. Димка каждый раз придумывал что-то новенькое, а Маша… Маша соглашалась. Всегда. Потому что «иначе он обидится», «иначе он скажет, что я скучная», «иначе он уйдёт к другой». Я слышал эти фразы из её уст десятки раз — тихо, почти шёпотом, когда она курила на балконе и смотрела в темноту.
Первый раз я влез случайно.
Иду по улице в марте, ещё холодно, ветер в лицо. Смотрю — стоит Машка. Мини-юбка, которая ей едва до середины бедра, чёрные сетчатые колготки в крупную дыру, туфли на шпильке, ярко-красная помада размазана по щеке и так красной, от ветра. Макияж кричащий, как будто она готовилась к съёмкам низкобюджетного порно. Руки скрещены на груди, смотрит в одну точку.
Я подошёл ближе.
— Маш, тебя что, из ларька выгнали и ты решила перейти на древнейшую профессию?
Она вздрогнула, повернулась. Глаза красные — то ли от холода, то ли от слёз.
— Проспорила Димке желание, — сказала она тихо, почти без эмоций. — Он загадал: час вот так, вдоль дома ходить. А он из окна таймер засекает и ржёт. Сейчас сидит, пялится, урод.
Я посмотрел вверх. В их окне действительно шевелилась занавеска. Кто-то курил, подсвечивая силуэт красным огоньком сигареты. Сердце кольнуло так, что аж дыхание перехватило.
— Сколько ещё осталось?
— Минут сорок, — прошептала она.
— Ну давай я с тобой похожу, а то беды не оберёшься.
Она посмотрела на меня — сначала недоверчиво, потом глаза заблестели. Вцепилась в мою руку так крепко, что ногти впились сквозь куртку.
Мы ходили молча. Она иногда шипела в сторону окна: «Смотри, сука, сколько тебе ещё». Когда час кончился, она вдруг остановилась, обняла меня за шею и уткнулась носом в воротник. Плечи дрожали.
— Спасибо, Лёх… Ты единственный нормальный человек вокруг.
Я гладил её по спине, чувствуя, как она вся ледяная.
— Пошли домой. Я тебя отведу.
Она покачала головой.
— Нет… он ждёт исполнения. Если я сейчас уйду — скажет, что я не выполнила желание… и опять начнёт.
Я стиснул зубы так, что челюсть заныла. Но кивнул.
— Ладно. Тогда я подожду внизу. Позвони, когда закончишь.
Она кивнула и пошла к подъезду — мелко, на каблуках, как будто боялась упасть.
Через три дня она позвонила ночью в два часа.
— Лёх… можно я приеду?
Как я мог отказать любимой "малышке"...
Приехала в моей старой толстовке, которую когда-то забрала у меня. Села на кухне, закурила. Руки тряслись.
— Он опять выиграл спор, — сказала она, глядя в стол. — Теперь я должна выйти на балкон в одном переднике. Задом наперёд. И «поприветствовать» соседей.
воспитание раба 1