Всегда были только они двое. Марк и Лёха. Братья с разницей в год, но будто вылитые друг в дружку — тонкие, жилистые, с бледной кожей и тёмно-русыми вихрями. Марк, старший, смотрел на младшего не так, как положено. Его взгляд задерживался слишком долго на гибкой линии спины брата, когда тот снимал футболку у речки, на напряжении мышц на его худых руках, когда тот замахивался в драке. Это был взгляд собственника, исследователя, смешанный с чем-то ещё, о чём Марк не думал словами. Он просто смотрел. А Лёша этого не замечал, купаясь в братской защите и вседозволенности.
Их боялись. Потому что двое — уже сила, а эти двое были отчаянными и цепкими. Год назад они вломили трём местным пацанам, которые травили тихого, тёмноволосого Гошу, вечно ходившего с разбитой в кровь губой. После этого Гоша прилепился к ним как тень. Молчаливый, преданный, с туповатым, но восторженным взглядом. Так и стали троицей.
Их миром стал шалаш на старой вырубке, в глубине леса за оврагом. Укрытие от всех. Там воровали и курили отцовские «Беломор», там же спрятали потрёпанный порножурнал, стащенный Лёхой из-под матраса отца. Листали его тайком, тыча пальцами в бледные тела на глянце, хрипло смеясь и споря о том, «кто круче». Это была игра. Грубая, пошлая, но всё ещё детская.
Всё изменилось в один вечер. Марк, пробираясь мимо помойки у своего же дома, услышал за дверью отцовский мат: «...какую-то мразоту подарили!». Хлопнула железная крышка бака. Когда отец ушёл, Марк, движимый любопытством, откинул крышку. На самом верху, чистый, почти новенький, лежал журнал. Не потрёпанный сборник дешёвых фото, а шикарное, толстое западное издание. «GAYBOY». Жирная, чёрная надпись кричала с обложки, на которой томно извивался мускулистый блондин. Отец выбросил подарок друзей-дальнобойщиков.
Сердце Марка ёкнуло не от отвращения, а от острого, запретного любопытства. Он сунул журнал под куртку, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Вечером в шалаше пахло сырой землёй, дымом и подростковым потом. Гоша, как всегда, сидел на корточках у входа, на страже. Лёша ворчал, что скучно. Марк молча швырнул свёрток в ноги брату. Лёха, нахмурившись, поднял журнал. «GAYBOY». Он прочёл название вслух, слюнявя палец, и открыл на случайной странице.
Тишина в шалаше стала абсолютной. Лёха не издал ни звука. Он просто замер, уставившись в глянец, его пальцы вцепились в страницы так, что бумага смялась. Горло сжал ком, он сглотнул — громко, с усилием, звук был слышен даже Гоше у входа.
— Чё там? — вскрикнул Гоша, не выдержав, и подполз поближе, уставившись через плечо Лёхи.
Увиденное заставило его округлить глаза до предела. На развороте двое мускулистых мужчин, залитых искусственным солнцем студии, снимали с друг друга одежду в откровенно-приглашающей позе. — Это же мужики... — прошептал Гоша, и в его голосе был скорее шок, чем отвращение.
— И что с того? На баб же смотрели! — с хищной, растянутой ухмылкой буркнул Марк. Он не сводил глаз с брата. И видел, как в глазах Лёхи, этих всегда беспокойных карих глазах, промелькнул не испуг, а искра — острая, жадная, животная. Этот блеск, эта потерянность во взгляде завели Марка сильнее, чем любые картинки в журнале. — Давай, садись удобнее, я тоже хочу посмотреть... — он проговорил это низко, почти воровато, и ткнул брата в плечо костяшками пальцев, настойчиво и требовательно.
Лёха молча, машинально, отодвинулся, освобождая место на старом, замызганном ватнике, служившем им ковром. Марк уселся вплотную, так что от бедра к бедру пошла волна чужого тепла. Гоша, всё ещё с расширенными от изумления зрачками, пристроился с другой стороны, завершая круг.
Мой учитель