на шее натянулись. Его мощные бёдра непроизвольно подались навстречу движениям брата. — Чувствуешь, как они... живые? А?
Он приоткрыл глаза и скосил взгляд вниз, наблюдая, как бледные, неумелые пальцы Лёхи скользят по его стволу, вначале робко, а потом всё увереннее, сжимая и исследуя каждую выпуклость, каждый бугорок. Собственное дыхание Марка стало глубже, превратившись в мерный, влажный хрип.
Лёха не отвечал. Он только кивал, закусив губу до крови. Его руки двигались теперь сами по себе, подчиняясь новому, властному инстинкту. Стыд таял, как снег на раскалённой сковороде, оставляя после себя только липкий, опьяняющий жар и дикое, головокружительное любопытство. А вокруг стоял хор тяжёлого дыхания — три разных темпа, сливающихся в один похабный, животный ритм.
Сначала в пальцах Лёхи была только дрожь и холодный ужас. Но потом, сквозь тонкую кожу ладоней, ударила сила.
От Марка — тяжёлая, глубокая пульсация, ритмичная, как удар кузнечного молота по наковальне. Каждый раз, когда его пальцы скользили по вздувшимся венам, под ними будто перекатывалась стальная жила. Это была мощь не просто возбуждения, а какой-то дикой, сконцентрированной плоти, которая жила своей собственной, первобытной жизнью. И Лёха, к своему изумлению, ловил себя на мысли, что эта мощь... красивая. В своей откровенности, в своей готовности. Ему нравилось, как она наполняет его ладонь, как отзывается едва заметной дрожью на его неуверенные движения.
А от Гоши сила была иной. Не такая зрелая, не такая властная, но более отчаянная, стремительная. Его член был твёрдым и прямым, как прут, и горел сухим, нервным жаром. Когда Лёха сжимал его, Гоша издавал сдавленный, хлюпающий звук, и его сила на мгновение становилась абсолютно податливой, рабской, готовой на всё. И это тоже нравилось. Нравилось до мурашек.
Но главное — звуки.
Слева от него Марк сначала просто тяжело дышал. Потом из его груди вырвался низкий, протяжный стон, когда Лёха, набравшись смелости, провёл большим пальцем по чувствительной головке, смазанной влагой. Стон был сдавленным, будто вырванным силой, и в нём слышалось не просто удовольствие, а признание. Признание в том, что контроль ускользает.
Справа Гоша стонал по-другому — выше, прерывисто, почти плача. Он хватал ртом воздух и бормотал что-то невнятное: «Да... вот так... а-а-ах...». Его звуки были благодарными, восторженными, молящими о продолжении.
И Лёха, зажатый между этими двумя хорами, чувствовал, как его собственное тело отвечает горячими волнами. Ему было приятно. Невыносимо, щекочуще приятно. От осознания, что эти стоны, эта потеря контроля у двух сильных парней — дело его рук. Его дрожащих, нежных, но таких решительных в этот миг пальцев. Стыд испарился, сгорел в этом новом, головокружительном чувстве власти. Каждый стон, каждый вздох, каждый судорожный толчок бёдер в его ладонь были похвалой. Наркотиком. Он ловил их, как драгоценности, и его движения становились увереннее, настойчивее, почти требовательными. Он уже не просто касался — он изучал. Исследовал реакцию на разные прикосновения, и с животным любопытством отмечал про себя, от какого жеста стон у Марка становится глубже, а Гоша начинает всхлипывать.
Его собственные шорты промокли насквозь от возбуждения. Мысли спутались, оставив только одно ясное, пылающее ощущение: это — его. Эта сила в его руках. Эти звуки в его ушах. Этот липкий, грешный восторг, наполняющий тесное пространство шалаша, который он теперь вызывал сам. И это было в тысячу раз лучше, чем любые картинки в глянцевом журнале.
Лёха продолжал двигать руками, и с каждым движением его страх таял, заменяясь пьянящим чувством власти. Его пальцы, уже не дрожа, исследовали: левая ладонь скользила по жилистому стволу Марка, правая — ритмично сжимала горячий, послушный член Гоши.
Раб