своей потрёпанной ткани. Шорты вместе с трусами сползли по его бёдрам и упали на ватник. Его член, уже давно стоявший колом, выпрямился окончательно, тяжёлый и откровенный в полумраке. Гоша ахнул, его взгляд прилип к увиденному.
— Вы чего?! — выдавил из себя Лёха, отшатнувшись, будто от огня. Его глаза метались от Марка к журналу и обратно.
Справа от него зашуршала ткань. Гоша, не дожидаясь больше ни секунды, торопливо и неловко стаскивал с себя свою одежду, его смуглое, коренастое тело обнажилось, а взгляд горел лихорадочной готовностью.
— Мелкий, прекращай из себя строить, — голос Марка прозвучал низко и властно, без тени сомнения. Он жестом ткнул в ошарашенного брата, а потом в журнал. — Вон, пацана друг другу дрочат. А мы че, хуже? Мы че, смущаемся?
Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Потом наклонился чуть ближе к лицу Лёхи, и его следующая фраза прозвучала уже не как вопрос, а как констатация железного факта, выбитого в камне:
— Нас трое. И никто. Никогда. Не узнает.
Эти слова, сказанные с ледяной, абсолютной уверенностью, будто сломали последний замок. Страх в глазах Лёхи не исчез, но в нём появилась трещина. А в трещине — отблеск того самого жадного, животного блеска, который Марк ловил в нём раньше. Его собственное дыхание стало рваным, а взгляд, против его воли, снова скользнул вниз, на обнажённое тело брата, а потом и на Гошу. Стыд отступал, затопляемый мощной, всесокрушающей волной любопытства и этого нового, дикого правила, которое только что установили: здесь можно всё.
— Раз такой стеснительный, — голос Марка прозвучал приглушённо, но каждое слово било точно в цель, — бери в руки. Наши. Члены. Так твоё стеснение... быстро... растворится...
Он произнёс это с мокрой, ехидной усмешкой, медленно проводя кончиком собственного языка по пересохшей нижней губе. Его глаза, тёмные и непроницаемые, пригвоздили брата к месту.
Лёха вылупил глаза. Его взгляд метнулся от самодовольного лица Марка вниз, к тому самому месту, и застыл там. Член брата, толстый и налитый густой, лиловой кровью, тяжело пульсировал в такт сердцебиению. На самой головке, из узкой прорези, выступила капля прозрачной, вязкой смазки, поблёскивая в полумраке.
— Но... — попытался Лёха, и его голос сорвался на хриплый шёпот.
Марк ничего не ответил. Он лишь слегка приподнял бровь, и в его взгляде заплясали опасные, насмешливые огоньки. Этого было достаточно. Что-то внутри Лёхи сжалось, а затем обрушилось — не стыд, а последняя преграда. Он сглотнул ком, который будто намертво застрял в горле, и медленно, будто под гипнозом, опустил развратный журнал себе на колени. Глянцевые страницы бессильно захлопнулись.
Его руки, бледные и тонкие, с изящными, почти девичьими пальцами, задрожали. Сперва он неуверенно потянулся к Марку, но затем, краем зрения заметив другое движение, раздвоил внимание. Справа Гоша, пыхтя и краснея до корней волос, уже стаскивал с себя всё, его коренастое тело обнажилось, а между ног торчал его собственный, тёмный и прямой, готовый к действию кол.
Лёха зажмурился на секунду, делая последний, рваный вдох. Потом его пальцы коснулись.
Левая ладонь обхватила раскалённую, как печь, плоть брата. Кожа там была невероятно тонкой и гладкой, но под ней бугрились твёрдые, набухшие вены. Он почувствовал мощную, отчётливую пульсацию, будто в руке у него билось второе, дикое сердце.
Правая рука в тот же миг наткнулась на Гошу. Его член был другим — чуть тоньше, но твёрже, как обточенный тёсаный сук, обтянутый горячей кожей. От прикосновения Гоша всхлипнул, и его бёдра дёрнулись вперёд, бессознательно вдавливаясь в дрожащую ладонь.
— Во-о-от... моло-одец... — протяжно, с наслаждением выдохнул Марк, закркидывая голову так, что жилы
Ангел Смерти