веки сомкнулись, но губы растянулись в ухмылке. — Глянь-ка на него, Гош... Наш-то стесняшка... а как работает...
Гоша, почти плача от переизбытка ощущений, закивал, его слюнявый рот не мог выговорить слова. Он только мычал в такт движениям Лёхи.
— Руки... у него... — Марк говорил с паузами, его голос прерывался, когда брат проводил особенно чувствительно, — бабьи... нежные... а хватка... ах... хватка уже не мальчишечья...
— Он... он молодец! — выдохнул наконец Гоша, уставившись на Лёху горящими, благодарными глазами. — Так хорошо... так сильно...
— Сильно? — Марк хрипло рассмеялся, приоткрыв один глаз. — Это ты про себя, дурак? А я про него... Смотри, как он мой берет... Весь в жилах... а он не боится... лапает, сука, как свою собственность...
Лёха от этих слов вспыхнул, но руки не остановил. Наоборот, его большой палец насухо провёл по раскалённой головке брата, собирая выступившую каплю.
— Видал? — Марк аж приподнялся на локте, его взгляд стал колючим и восхищённым одновременно. — Учится быстро... Уже сок с меня собирает... наверное, попробовать хочет... а, Лёх?
— Я... — начал было Лёха, но слова застряли.
— Молчи, молчи... лучше делай, — Марк откинулся обратно, разводя колени шире, явно давая больше доступа. — Гош, а ведь он и правда талант... Думал, только драться умеет, а он... он и так может... Ой, бля... вот тут... вот сильнее...
— Да-да-да! — закивал Гоша, и его бёдра начали сами подталкиваться навстречу движениям Лёхи, мелко и часто дёргаясь. — Марк, он... он и мне так... я щас...
— Кончать будешь? — Марк усмехнулся, наблюдая, как Гоша уже закатывает глаза. — Нет уж, погоди... Пусть сначала со мной разберётся... наш молодец...
Лёха, ведомый этим разговором — этими грязными, восхищёнными словами — почувствовал, как в его собственном теле всё сжалось в тугой, болезненный комок наслаждения. Он перестал думать. Он просто слушал их голоса и следил за реакциями тел. Его мир сузился до раскалённой плоти в руках, до стонов, до похвалы, которая лилась на него, как горячий мёд, обжигая и заставляя жаждать ещё. Он уже не просто изучал. Он утолял. И это было самое пьянящее ощущение в его жизни.
Воздух в шалаше стал абсолютно неподвижным, тяжёлым и густым, как кисель. Единственным движением были руки Лёхи — теперь уверенные, жаждущие, движимые не любопытством, а голодом. Стоны Гоши участились, превратившись в сплошной, захлёбывающийся вой. Его коренастое тело напряглось в дугу, ногти впились в грязный ватник.
— Щас... щас я... — забормотал он, глаза закатились, показывая белки.
— Не в него, дурак! — резко, сквозь стиснутые зуба, бросил Марк, но было поздно.
Гоша вздрогнул всем телом, как от удара током. Из его члена, сжатого в кулаке Лёхи, хлестнула горячая, липкая струя, брызнув на его же живот и на руку брата. Лёха аж отшатнулся от неожиданности, но пальцы разжать не успел — его ладонь залило тёплой, густой влагой. Он замер, глядя на белые, вязкие капли, стекающие с его пальцев. Запах ударил в нос — резкий, чужой, животный.
— Э-эх... об кончался, балбес... — прошипел Марк, но в его голосе не было злости, только хриплое раздражение и собственная, нарастающая до боли напряжённость. Его собственное тело было на грани. Жилы на шее натянулись как струны, челюсти свело. Он уставился на Лёху горящим, командным взглядом. — Ну? Че встал? Кончай... меня... Мой черёд...
Взгляд брата был приказом. Лёха, всё ещё ошеломлённый тем, что только что произошло с Гошей, машинально перевёл взгляд на мощный, пульсирующий кол Марка. Голова его была багровой, влажной, она будто смотрела на него одним слепым,
Разврат по соседству