В субботу Дамиру казалось, что напряжение в доме достигло точки кипения. Не в смысле ссор — всё было наоборот, подозрительно тихо. Мама Алсу на двенадцатичасовой смене в больнице, брат Рустам уехал на футбол. Остальные члены семьи разбрелись по комнатам — каждый занят своим делом.
Дамир, уставший от одиночества, медленно выкатился на коляске из своей комнаты в коридор. Он надеялся встретить кого-нибудь, с кем можно поговорить. Вдруг его внимание привлёк приглушённый звук из спальни родителей. Это были не плач и не смех, а стоны. Низкие, грудные мужские стоны, которые перемежались с тихими, подавленными женскими всхлипами. Коляска скрипнула, остановившись. Сердце Дамира ёкнуло. Он бесшумно подкатил к двери. Она была приоткрыта всего на сантиметр, словно кто-то оставил её в таком положении, боясь, что замок щёлкнет.
Дамир замер, прильнув глазом к щели. И его дыхание перехватило. В полумраке комнаты, на широкой родительской кровати, двигались две фигуры.
Спиной к двери стояла на четвереньках Гуля. Её длинные тёмно-каштановые волосы, небрежно собранные в пучок, растрёпались, и несколько прядей прилипли к шее и спине, создавая контраст с её кожей. Она была совершенно голая. Свет из окна падал на её тело, подчёркивая каждую выпуклость, каждую впадину. Ягодицы, полные, идеальной округлой формы, были высоко задранны вверх.
За ней, тоже полностью обнажённый, стоял Илдар. Его тело, крепкое, с рельефными мышцами живота и плеч, казалось монументальным на фоне хрупкости дочери. Он крепко держал её за хвост у затылка, оттягивая голову назад. Другой рукой он крепко держал дочь за бёдра, яростно вгоняя в её влагалище свой огромный, тёмный, толстый член. Каждый удар был полон грубой, животной силы.
Шлёп! Шлёп! Шлёп! Ягодицы Гули хлопали о его бёдра, раздавался сочный, мокрый звук проникающей плоти.
— Пап… папа… — вырывалось у Гули, но голос был прерывистым, захлёбывающимся от наслаждения. — Сильнее… пожалуйста…
Илдар ответил низким рыком. Он отпустил её волосы, схватил обеими руками за бёдра, пальцы впились в плоть, и начал трахать её ещё яростнее, меняя угол. Теперь каждый толчок достигал, казалось, самой матки. Гуля завыла, высоко и жалобно, её спина выгнулась дугой.
— Ты чего, сучка, завыла? — прохрипел Илдар, и его голос, обычно такой сдержанный и строгий, был полон похабной, грубой нежности. — Твоя тугая мусульманская пизда только этого и ждала, да? Ждала, когда папаша придёт и растянет её как следует?
— Да! — закричала Гуля, и это был чистый, неподдельный экстаз. — Да, папа! Растяни её! Она твоя! Вся твоя!
Она потянулась рукой между своих ног, нащупала набухший, алый клитор и начала тереть его пальцами, крутя и надавливая. Её ягодицы бешено задвигались навстречу толчкам отца. Он наклонился вперёд, всем своим весом придавил Гулю к кровати так, что голый торс прилип к потной спине дочери.
— А ну-ка скажи, чья ты шлюха? — прошептал Илдар горячим, влажным шёпотом прямо в ухо.
— Твоя! Я твоя шлюха, папа! — выдохнула Гуля, и её тело затряслось в предоргазменной дрожи.
— И чью сперму хочешь? Чью сперму хочешь в свою грешную, ненасытную пизду?
— Твою! Папа, кончи в меня! Наполни меня! Пожалуйста!
Этот диалог, эта картина — отец, образец строгости и набожности, трахающий свою собственную дочь в позе животного, а она, чистая, неопытная Гуля, умоляющая его о сперме — всё это создало в Дамире такую смесь шока, возмущения и неконтролируемого возбуждения, что его член моментально встал колом, болезненно упираясь в ткань трусов. Он задохнулся. Руки судорожно сжали подлокотники коляски.
На кровати разворачивалась кульминация. Илдар выпрямился, отстранился. Его член, блестящий от её соков, выскользнул с громким чмоком. Он шлёпнул ладонью по ягодице, оставив красный
Романтический ужин