научиться с этим жить. Не забыть. Не вычеркнуть. А именно жить. С оглядкой.
Я развелась со Славой.
Это было тихо и без надрыва. Он приходил в больницу, носил цветы, смотрел на меня с надеждой. Но когда я вышла, когда снова стала говорить полными предложениями и сама застёгивала пуговицы на рубашке, он… не выдержал. Не меня. Себя.
— Я не могу, -сказал он, сидя на кухне, где всё ещё пахло тем утром. -Я смотрю на тебя и вижу… всё.
Я не стала спрашивать, что именно он видит. Потому что сама знала. Он нашёл замену быстро. Молодая, простая, без прошлого. Я не злилась. Усталость прошла, оставив только ровное, спокойное понимание: мы с ним кончились задолго до цыган, задолго до Льва, задолго до всего. Просто тогда это было удобно не замечать.
Лера.
С ней мы виделись редко. Она приходила раз в месяц, привозила игрушки дочке, сидела молча. Однажды я спросила:
— Что ты с ним сделала?
Она долго смотрела в окно, потом усмехнулась той самой, старой усмешкой, которая уже не колола, а скорее грела.
— Не важно. Он больше никого не трогает. Давай на этом и закончим.
Я кивнула. Лера всё такая же шлюха, такая же циничная, такая же опасная. Но она помогла. Вытащила. Заплатила за клинику, нашла врачей, разобралась со Львом. И на том спасибо. Этого достаточно.
Со Степой мы общаемся.
Это было самым сложным. Не развод, не возвращение на работу, не ночи, когда я просыпалась в холодном поту с чужим вкусом во рту. А он. Мой сын. Мальчик, который стал мужчиной в тот день, когда увидел мать на коленях.
Мы не говорим о том утре. Вообще. Он приходит, играет с сестрой, помогает с уроками, иногда остаётся на ужин. Мы разговариваем о школе, о его планах, о погоде. Как будто ничего не было. Как будто я не стояла перед ним на коленях, а он не входил в меня на кухонном столе.
Раскаяния я не увидела.
Может, оно есть. Может, он носит его в себе, как я ношу свою трещину. Может, однажды мы сможем поговорить по-настоящему. А может, и нет. Я научилась не требовать от жизни слишком многого. Просто жить. День за днём.
Сейчас в моей жизни всё отлично.
Я говорю это и верю в это. У меня есть дочь -смешная, голубоглазая, с тёмными кудряшками, которые вьются так же, как мои когда-то. У меня есть работа. Не просто работа -должность. Директор регионального филиала. Серьёзно, солидно, с кабинетом с видом на город и секретаршей, которая приносит кофе.
Меня уважают. Слушаются. Боятся, кажется, иногда. Я научилась быть жёсткой. Говорят, у меня стальной взгляд. Я не знаю. Я просто помню, что такое быть слабой. И не хочу повторять.
Правда, есть один риск.
Врачи сказали: стресс -главный враг. А у меня теперь работа, где стресса больше, чем в любом кабинете гипнотизёра. Переговоры, отчётность, увольнения, конкуренты. Иногда я прихожу домой, падаю на диван и чувствую, как где-то глубоко, на том самом месте, где была трещина, начинает пульсировать. Тихо. Предупреждающе.
— Мама, -зовёт дочь, и пульсация затихает.
Я встаю, иду на кухню, грею молоко, режу хлеб. Обычные, простые вещи, которые держат меня здесь, в реальности, где нет якорей, нет команд, нет чужих рук на моём теле.
Шанс повторения есть. Я знаю это. Мозг, сросшийся по старому шву, может треснуть в любую минуту. Если будет слишком много. Если я забуду себя. Если снова позволю кому-то решать за меня.
Но теперь я знаю, как это работает. И я не позволю.
Я -Глория. Мне тридцать шесть. У меня есть дочь, работа, квартира с видом на парк и
Даша. Часть 3. Аня