Бабой без мозгов. Почти бимбо, как говорят медсёстры за моей спиной. Думает, что я притворяюсь. Что это очередной провал в памяти, очередной диссоциативный эпизод, из которого я выйду, как выходила раньше.
Он думает, что Лев был нормальным врачом.
Наивный олень.
Он приносит мне цветы. Ромашки. Мои любимые. Ставит в пластиковую вазу на тумбочке. Гладит мои волосы, заправляет за ухо, целует в лоб. Его губы тёплые, мягкие. Я помню эти губы. Помню, как они целовали меня когда-то, в другой жизни. В той жизни, где я была Глорией, красивой женой и матерью, а не этим… чем? Овощем? Бимбо? Пустотой в человеческой оболочке?
— Глория, -говорит он. -Глория, вернись. Пожалуйста. Я всё прощу. Всё, что было. Просто вернись.
Я смотрю на него. В моих глазах -голубых, красивых, с длинными ресницами, которые медсёстры подкрашивают тушью по моей просьбе (я помню, что красивая, это я помню всегда) -нет ничего. Пустота. Та самая пустота, которую Лев так старательно во мне взращивал. Теперь она моя. Вся.
Я улыбаюсь ему. Красиво, пусто, по-кукольному. Он плачет. Я вижу слёзы, но не чувствую ничего.
Лера приходит реже. Раз в месяц. Она садится на тот же пластиковый стул, смотрит на меня долго, молча. Иногда курит в форточку, хотя нельзя. Иногда говорит:
— Я с ним разобралась, Глория. Не переживай. Больше он никого не сломает.
Я не знаю, что значит «разобралась». Не хочу знать. Не могу хотеть. Хотеть -это слишком сложно. Требует мыслей. А мыслей у меня больше нет. Есть только осколки. Фракталы. Они кружатся в моей голове, как снежинки в стеклянном шаре. Иногда они складываются в картинки: голубые глаза, бледная кожа, тёмные волосы, чей-то член во рту. Иногда -в лицо Степы.
Степа.
Он был здесь один раз. Стоял в дверях, смотрел на меня. Его лицо было бледным, глаза -провалившимися. Он что-то сказал, но я не запомнила. Потом его увели. Больше он не приходил.
Медсёстры говорят, что у меня будет ребёнок. Чей -не важно. Говорят, что это может помочь. Гормональная перестройка, новый смысл, новый виток. Я не знаю. Может быть. А может быть, я просто рожу ещё одну сломанную куклу в этот мир, полный сломанных кукол.
Иногда, по ночам, когда снотворное начинает действовать, я чувствую что-то. Не мысль. Не чувство. Просто вибрацию. Где-то глубоко, в том месте, которое раньше называлось «я». Вибрация, которая пытается сложить осколки в зеркало. Но каждый раз, когда оно почти собирается, кто-то бьёт молотком по трещине.
Бум. И снова фракталы.
Полгода.
Этот срок измерялся не календарём, а чем-то другим. Темнотой, которая постепенно отступала. Кислородной маской, от которой отучили. Первым шагом босыми ногами по холодному полу палаты -не к кому-то, а просто потому, что захотелось встать.
Ребёнок вытащил меня из той тьмы.
Это случилось не в один день. Не как щелчок выключателя. Это было медленное, мучительное возвращение -как после тяжёлой операции, когда учишься заново дышать, ходить, думать. Я помню первый раз, когда посмотрела на дочь и поняла: это моя. Не чужая кукла, которую подсунули медсёстры. Моя. С моими глазами и моей бледной кожей. И ничьей больше.
Она не была ничьим инструментом. Она не была якорем, командой, функцией. Она просто была. И в этом «просто» я нашла то, что потеряла где-то между вокзалом и кабинетом Льва. Себя.
Но врачи предупредили сразу: нельзя снова возвращаться к тому.
— Ваш мозг, -говорила пожилая психиатр, глядя на меня поверх очков, -как сломанная кость, которая срослась, но в любую минуту может треснуть по старому шву. У вас есть ресурс. Но он не бесконечный. Стресс, перегрузки, старые триггеры -всё это может запустить механизм заново. Вы должны
Крошка