пустоте, где нет ни боли, ни страха, ни стыда. Только покой. Абсолютный, животный покой вещи, которая больше ни за что не отвечает.
Последнее, что я запомнила перед тем, как сознание окончательно уплыло, -это крик. Женский. Не мой. Пациентка на кресле забилась в истерике, её голос резал воздух, как ножом по стеклу.
А потом всё исчезло.
Личность распадалась на фракталы.
Я помню это ощущение -как будто кто-то взял зеркало и разбил его о кафельный пол. Осколки разлетелись, каждый отражал что-то своё: голубые глаза, бледную кожу, тёмные волосы, чей-то член во рту, чьи-то руки на бёдрах, кухонный стол, вокзальный сортир, кабинет Льва, машину Леры, лицо Степы. Я смотрела на эти осколки и не могла собрать их в одно целое. Потому что целого больше не было.
Я больше ничего не понимала.
Слова, которые говорили врачи, долетали до меня как через толщу воды. «Сильный стресс», «посттравматическое расстройство с психотическими эпизодами», «диссоциативная фуга». Я слышала эти термины, но они не имели смысла. Как и всё остальное.
Потом нашли травму.
Старую, застарелую, въевшуюся в мозг, как ржавчина в корабельную обшивку. Её нашли случайно, когда сделали глубокое МРТ -не то поверхностное, что делали раньше платные неврологи в клиниках с ремонтом цвета слоновой кости. Настоящее, военное, в областной психиатрической больнице, куда меня привезла Лера после того дня.
— У неё было ЧМТ в детстве, -сказал врач, показывая на снимок. -Удар по затылочной области. Сильный. Видите это пятно? Оно было компенсировано долгие годы. Мозг работал в обход повреждённого участка. Но когда нагрузка превысила компенсаторные возможности… -он развёл руками. -Цепная реакция. Каждый новый стресс бил в эту точку. Гипноз, насилие, унижения… Это как бить молотком по трещине в стене. В какой-то момент стена рухнула.
Я не помнила этот удар. Врачи спрашивали, копались в детстве, вытаскивали из маминых рассказов обрывки: «Упала с качелей», «Подружка толкнула», «Долго плакала, но потом забыла». Забыла. Моя голова всегда была хороша на забывание. Это было её главным талантом.
Вместо нормальной терапии меня доломали окончательно.
Лев, который должен был чинить трещину, бил по ней своим чудовищным молотом. Его якоря, его команды, его член, вколачивающийся в меня раз за разом -всё это расширяло трещину, превращало её в пропасть. А потом пришли они. Пацаны. Одноклассники Степы. Их руки, их члены, их сперма, их «обруч» и «гнездо», которыми они играли, как дети с найденным пистолетом.
Плюс сыграли гормоны.
Это выяснилось позже, когда меня уже подключили к капельницам и поили таблетками, от которых мир становился ещё более ватным, но хотя бы переставал пульсировать и кровоточить. Я была беременна. От кого -не важно. От Кирюхи, от Димы, от Артёма, от всех троих сразу. Анализы показали срок -как раз те самые дни. Дни групповухи на моей супружеской постели, пока Слава развозил мебель.
Всё это в совокупности сыграло свою роль.
Мой мозг, и без того державшийся на честном слове и детской компенсации, просто… выключился. Как компьютер, в который воткнули вилку в мокрую розетку. Короткое замыкание. И всё.
Теперь я сижу в палате с пластиковыми окнами, на которые наклеена защитная плёнка, чтобы нельзя было разбить. Смотрю в одну точку. Иногда улыбаюсь. Иногда плачу. Иногда -когда медсёстры не видят -расстёгиваю пуговицы на больничной пижаме и смотрю на свою грудь. Она всё ещё красивая. Тяжёлая. С тёмными, почти шоколадными сосками.
Муж приходит по воскресеньям.
Мой муж, Слава. Наивный, добрый, глупый Слава. Он сидит на пластиковом стуле, держит меня за руку и говорит что-то. Я не понимаю слов, но слышу интонации. В них боль. Он не верит. Удивительно, но до последнего не верит, что я стала овощем.
Больше чем дружба