о нападениях в городе». Там не было моего имени, но район, описание внешности — бледная брюнетка, голубые глаза — и наглые предположения. Кто-то из «осведомленных источников» слил инфу. Возможно, те же врачи, которые не знали, что делать.
Степу травили в школе. Шептались за спиной. Кто-то крикнул ему: «Слышел, а твою маму цыгане в щелку выебали?» Он не говорил со мной два дня.
А потом пришел финальный гвоздь в крышку моего цифрового гроба. Я начисто забыла про «Число». Заблокировала его, пытаясь отрезать ту часть жизни. Но он не исчез. В ответ на молчание и блок, он выкатил в один из самых грязных местных пабликов мои фотки. Те самые. Без лица, да. Но моя фигура, моя бледная кожа, мои тяжелые сиськи с темными сосками, мой плоский живот и изгиб талии — всё было там, на всеобщем обозрении. Подпись: «Ищет приключений на свою изящную пизду. Пишите в лс».
Мир рухнул окончательно. Теперь я была не просто жертвой и психопаткой для врачей. Я была посмешищем для города, позором для сына и... чьим-то бесплатным порно-контентом. Я сидела на кухне, смотрела на эти фотки на экране своего же телефона и понимала, что Лев Матвеевич — мой последний шанс. Даже если он окажется очередным мудаком, который просто хочет посмотреть на «биоэлектрическую аномалию» вживую.
Лев Матвеевич, как выяснилось, работал не один. У него была напарница — Алиса. Худая, с пронзительными серыми глазами и вечной электронной сигаретой в тонких пальцах. Она выглядела на двадцать пять, но чувствовалась в ней какая-то древняя, холодная усталость. Наш «курс лечения» представлял собой маятник: я ходила то к нему, то к ней.
С Львом Матвеевичем всё было по-мужски, технологично и строго. Его кабинет напоминал смесь серверной и кабинета алхимика. Провода, мониторы, какие-то самодельные приборы с мигающими лампочками. Он снимал с меня «показания», водил датчиком вокруг головы, вглядывался в графики на экране и бормотал себе под нос: «Интересно... нестабильная альфа-активность... словно канал принудительно открыт...»
С Алисой было иначе. Ее комната была затемнена, пахла травами и чем-то металлическим. Сеансы напоминали нечто среднее между психоанализом и экзорцизмом. Она заставляла меня погружаться в те воспоминания, в самый унизительный момент на скамейке, и «проживать» его заново, но с сопротивлением. Это было изматывающе. Я выходила от нее мокрая от пота и слез, с ощущением, что меня вывернули наизнанку и хорошенько потрясли.
Ситуация со Степой вроде бы утихомирилась. Волна школьного хайпа переключилась на новую жертву. Но стена между нами осталась. Он реже бывал дома, а когда мы сталкивались взглядами, я видела в его глазах не детскую обиду, а взрослую, тяжелую жалость. И это было в тысячу раз больнее, чем гнев.
А мои мессенджеры... они продолжали цвести алыми точками. Дрочеры. Десятки, сотни незнакомых мужчин, которые получили мои фото из паблика и теперь слали мне свои члены, свои фантазии, свои требования. «Покажи свою пизду, шлюха», «Хочу, чтобы ты села на него своим мокрым лобком». Я не отвечала. Но иногда, в самые темные ночи, я пролистывала эти сообщения. И в этом потоке грязи и пошлости снова просыпалась та самая Глория, которой это нравилось. Та, что возбуждалась от своего же позора. Я была больна, и эта болезнь была моей самой постыдной тайной.
И вот настал день, когда Лев Матвеевич объявил, что пора переходить к активной фазе. «Нужно выйти в поле, Глория. Столкнуться с триггером в контролируемых условиях. Мы будем рядом».
Мы поехали вместе со Славой. Я сидела на заднем сиденье его машины и смотрела на знакомые улицы, которые вели к рынку. Сердце колотилось где-то в
Ненасытная.