раздувая новый огонь, его спина, покрытая старыми шрамами и татуировками, была к ней.
Настя не двигалась. Сначала провела инвентаризацию. Боль. Всё болело, но по-разному. Мышцы — ноющей усталостью. Между ног — горячим, растянутым пожаром. Живот — странной, глубокой тяжестью, как будто её набили горячим свинцом. Она скосила глаза на браслет. Голограмма мерцала тускло. «Статус: Беременность. Множественная. Ускоренная. Доминирующий образец: человеческий, мужской. Подавление инородных эмбрионов: 67%». Цифры изменились за ночь.
«Вставай», — бросил он, не оборачиваясь. Голос был хриплым от сна, но уже недвусмысленным. — «Воды принеси. Два ведра.»
Это был приказ. Не предложение. Не просьба. Констатация факта её дальнейшего существования. Она медленно поднялась, и мир поплыл. Голова закружилась. Она уперлась ладонями в холодный пол, давя на рвотный рефлекс. Тело было слабым, истощённым. Она была голодна.
«Есть будешь после работы», — сказал он, словно прочитав её мысли. Он повернулся, в руке у него был кусок чего-то тёмного, похожего на вяленое мясо. Тот самый, от незнакомца. Он отломил небольшой кусок и бросил его к её ногам. — «Это за вчера. За то, что не сдохла у ручья.»
Она посмотрела на мясо, потом на него. Его лицо было невозмутимо. Ни одобрения, ни презрения. Просто оценка ресурса. Она наклонилась, подняла мясо. Пахло дымом и солью. Сунула в рот. Жевать было больно — губы потрескались, во рту пересохло. Но когда первый сок попал в желудок, всё её существо содрогнулось от животной, всепоглощающей благодарности. Она сглотнула, едва прожёвав.
«Вёдра там», — кивнул он на тень в углу.
Она встала, её ноги дрожали. Подошла к вёдрам — ржавым, с прогнившими верёвками вместо ручек. Подняла их. Вес заставил её мышцы кричать. Она повернулась к выходу, к узкой, ведущей наверх лестнице, заваленной хламом.
«Настя», — позвал он.
Она замерла. Впервые он назвал её по имени. Не «девка», не «ты». Она обернулась.
Он смотрел на неё через плечо, его глаза в свете огня были похожи на угли. «Если увидишь того, кто дал мясо — беги сюда. Не разговаривай. Он не друг.»
Она кивнула. Это была информация. Тактическая сводка. Она её приняла.
«И если что другое захочет тебя трахнуть», — он повернулся к огню полностью, его голос стал низким, окончательным, — «убивай. Или зови. Но если позовёшь — значит, сама не справилась. Значит, слабая. Слабым тут места нет.»
Он не сказал, что будет, если она окажется слабой. Не надо было. Она поняла. Либо она станет полезной, либо станет... кем-то другим. Кем-то, кого он не стал бы защищать.
Она снова кивнула, резко, по-военному, и полезла по лестнице, цепляясь ведрами за стены. Холодный утренний воздух пустоши ударил в лицо, когда она вылезла из люка. Серое небо, пепельная земля. И тишина, звенящая и полная скрытых угроз. Она стояла, держа вёдра, и её тело, её новое, хрупкое тело, вдруг ощутило себя по-другому. Не просто сосудом для боли и чужого семени. Инструментом. Собственностью, которой поручена задача. И в этой чёткости, в этой ужасной ясности, было больше силы, чем во всей её ярости вчерашнего дня.
Она пошла к ручью, спиной прямо, шаг отмеренный, как когда-то на плацу. Внутри, в тёплой темноте, две жизни вели свою войну. А она несла вёдра. Выживала. Любой ценой.
Директриса