усталости и адреналина. Сделала два шага, остановилась в шаге от него. Запах от него был сильнее здесь — дым, пот, железо, что-то тёмное и мускусное. Он протянул руку, не глядя на неё, и схватил её за бедро, чуть выше колена. Его пальцы почти сомкнулись вокруг тонкой кости.
«Ближе.»
Она сделала ещё полшага. Теперь её колени почти касались его раздвинутых ног. Его другая рука поднялась, и большой палец, шершавый, как наждак, провёл по её нижней губе, стирая крошку.
«Жрёшь, как щенок», — пробурчал он. Это не было осуждением. Констатация факта. Его палец задержался в уголке её рта, надавил слегка, заставив губы приоткрыться. Он смотрел ей в рот. На влажную розовость внутри, на мелкие, ровные зубы. Дышал на неё тем же воздухом, которым она дышала.
Потом его рука опустилась. Схватила подол её рубахи — его рубахи, огромной, пахнущей им. Резким движением задрала до самого подбородка.
Холодный воздух обжёг оголённый торс. Она вздрогнула, руки инстинктивно потянулись, чтобы прикрыться, но застыли в воздухе. Он не позволял. Он смотрел. При свете огня её кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной, с сеткой голубых вен на груди. Маленькие, едва наметившиеся груди с тёмными, сжавшимися от холода сосками. Рёбра, проступающие под тонкой кожей. И живот — всё ещё плоский, но не пустой. Напряжённый.
Он положил свою ладонь ей на живот. Всю, широкую, покрытую шрамами и мозолями. Его тепло проникло внутрь, глубже кожи. Он не давил. Просто держал. Чувствовал.
Внутри что-то шевельнулось. Не резко, как раньше, а лениво, волнообразно, будто переворачиваясь во сне. Настя издала короткий, сдавленный звук. Не от боли. От невыразимой странности. Это было чужое. И это было внутри неё.
«Моё крепчает», — сказал он, и в его голосе прозвучало глухое удовлетворение. Его большой палец начал двигаться, медленно, по кругу, над самой нижней частью её живота. Круговые, властные движения. Маркировка территории. «Чувствуешь?»
Она кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала. И его руку, и движение внутри. И ещё кое-что — тёплую, густую волну, растекающуюся от самого центра, оттуда, куда он сейчас смотрел. Её тело предавало её снова, отзываясь на этот примитивный, животный ритуал владения теплом и влагой.
«Ложись», — приказал он, убирая руку.
Она замерла, не понимая. Он не повторил. Просто смотрел. И тогда она, медленно, как в тумане, опустилась на колени перед ним, потом легла на спину на холодный, пыльный бетон. Шершавая ткань его штанов касалась её бока. Она лежала, глядя в потолок, усеянный паутиной и тенями, её руки вдоль тела, ладонями вверх, в жесте древней, безоговорочной капитуляции.
Он наклонился над ней, заслонив свет. Его руки упёрлись в пол по бокам от её головы. Он опустил голову, и его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, оказалось в сантиметрах от её. Его дыхание было горячим и тяжёлым.
«Всё, что в тебя входит — моё», — прошептал он, и это было уже не напоминание, а заклинание. Ритуал. Его губы, сухие и потрескавшиеся, коснулись её шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Прикосновение хищника, нюхающего добычу. Она зажмурилась.
Его рот двигался вниз, по ключице, оставляя за собой след жжения. Его язык, шершавый, лизнул её сосок. Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Боль? Нет. Нечто острое, пронзительное, ударившее прямо в низ живота. Он взял сосок в рот, нежно, почти осторожно, обхватив его губами, и пососал. Слабо.
Внутри неё всё сжалось, потом распахнулось. Тёплая влага хлынула, смачивая её тонкие брюки, и она издала стон — высокий, детский, полный стыда и непонимания. Он отпустил сосок, посмотрел на её лицо. Её губы были приоткрыты, глаза широко распахнуты, в них
В ресторане