«Тело знает», — хрипло сказал он. Его рука скользнула между её ног, надавила ладонью. Через ткань она почувствовала жар и влажность. «Оно умнее твоего сознания.»
Он расстегнул её брюки — его брюки, — и стянул их вниз, вместе с рваным бельём. Холодный воздух ударил по самой интимной, обнажённой части её. Она попыталась сомкнуть ноги, но его колено грубо втиснулось между её бёдер, раздвинув их. Он смотрел. При свете костра он изучал её, эту новую, чуждую ему анатомию, с холодным, почти научным интересом.
Его пальцы, грубые и твёрдые, коснулись её. Сначала снаружи, провели по складкам, уже скользким от её предательского возбуждения. Она задержала дыхание. Всё её существо сжалось в тугой, дрожащий узел. Разум Виктора Громова кричал, метался, искал тактику, лазейку, выход. Но тело Насти было парализовано. Оно ждало.
Один палец вошёл в неё. Медленно. Он был толстым, и растяжение было непривычным, болезненным. Она вскрикнула. Он замер, давая ей привыкнуть. Его глаза не отрывались от её лица, ловя каждую гримасу.
«Тесно», — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. Он начал двигать пальцем. Вперёд-назад. Медленно. Глубоко. Звук был влажным, откровенным, и он наполнял тишину подвала, становился её смыслом.
Боль отступила, растворилась во что-то другое. В странное, нарастающее давление. В тепло, которое разливалось из точки его трения по всему тазу. Её дыхание стало прерывистым, губы сами собой приоткрылись. Она ненавидела это. Ненавидела слабость, эту потерю контроля. Но её бёдра, предательские, начали едва заметно приподниматься навстречу движению его руки.
Он это увидел. Усмехнулся уголком рта. Добавил второй палец.
Настя вскрикнула снова, теперь от переполнения. Он растягивал её, готовил, и её тело, вопреки всему, поддавалось, становилось пластичным, влажным, принимающим. Он двигал пальцами, находя внутри неё какой-то ритм, какую-то точку, от которой её зрение затуманивалось.
«Вот здесь», — прошипел он, нажимая сильнее, и внутри неё вспыхнула белая, ослепляющая искра. Её спина выгнулась, отрываясь от пола. Немой крик застрял в горле. Это было невыносимо. Это было всё.
Он вытащил пальцы, блестящие на свету. Поднёс их к её лицу. «Понюхай. Это твой закон теперь.»
Она, закатив глаза, в полуобморочном состоянии, вдохнула. Свой собственный запах, смешанный с ним. Мускусный, животный, примитивный. Закон.
Он встал на колени между её ног. Расстегнул свои штаны. Высвободил себя. Он был огромным. Тёмным, с толстыми прожилками, напряжённым до боли. Настя, увидев это, инстинктивно попыталась отползти. Но её спина уже упиралась в ящик. Пути не было.
Он наклонился над ней, взял себя в руку, провёл головкой по её размягчённым, дрожащим губам. Скользко. Горячо. «Моя», — повторил он, и это было последнее слово перед концом.
Он вошёл. Не сразу. Давил, пока сопротивление не ослабело, пока её тело, уже подготовленное, не приняло его. Медленно, неумолимо, заполняя её до предела, до самой матки, где уже копошилось его семя. Настя завыла — долгим, протяжным звуком, в котором было всё: и боль от растяжения, и ужас от вторжения, и чудовищное, позорное облегчение от того, что ожидание закончилось.
Он замер, полностью внутри. Его лицо было искажено гримасой концентрации. Потом он начал двигаться. Медленные, глубокие толчки, вымеренные, как шаги часового. Каждый толчок вгонял её в холодный пол. Каждый толчок отдавался эхом в её переполненном животе. Она лежала, раскинувшись, её руки бессильно скользили по бетону, цепляясь за пыль.
Его ритм ускорялся. Его дыхание стало хриплым, рвущимся. Он смотрел на место их соединения, на то, как её тело принимает его, с мрачным, одержимым вниманием. Одна из его рук схватила её за бедро, подняла её ногу выше, открывая её ещё больше, меняя угол. И он попал
Панель. Машка. Пути назад нет (ч.7) (Продолжение)