вытащить нож, внезапно показалась неподъёмной. Не физически. Морально. Что-то внутри, глубоко и примитивно, цеплялось за это тепло, за эту тяжесть сзади, за этот запах. Это был запах силы. Запах того, кто выжил. И в этом проклятом мире, где за каждым углом подстерегали существа, желающие её оплодотворить и разорвать, сила была единственной валютой.
«Выжить любой ценой», — эхом отозвалась в голове её собственная, недавняя мысль. Ценой покорности. Ценой тела.
Она отпустила ножны. Рука бессильно упала на бетон. Она лежала, прижатая к нему, и слушала, как бьётся его сердце у неё за спиной. Медленно, мощно. Ритм хищника в состоянии покоя. Ритм хозяина, уверенного в своей безопасности и своей добыче.
Её собственное тело начало меняться под этой мыслью. Напряжение, готовое к взрыву, стало медленно перетекать в нечто иное. В наблюдение. В холодный, отстранённый анализ ситуации, как на поле боя, когда твоя позиция захвачена, и нужно выжидать. Виктор Громов начал отступать, уступая место чему-то новому. Чему-то, что было не девочкой Настей и не старым солдатом. Чему-то гибридному, выкованному в горниле насилия и инстинкта.
Она сосредоточилась на ощущениях. На животе. Там, под ладонью спящего мужчины, шла война. Не метафорическая. Биологическая. Она могла это чувствовать — лёгкое, едва уловимое движение, похожее на спазм, но глубже. Два чужих присутствия. Одно — от насекомого, чёткое, пульсирующее множественными точками. Другое — от него, разлитое тепло, агрессивное и доминирующее. Браслет на её запястье, прижатый между их телами, был нем, но она знала, что он показывает. Процент его отцовства рос. Его семя вытесняло, убивало инопланетную кладку внутри неё.
И это было... правильно. С точки зрения выживания вида. С точки зрения этого нового, жестокого мира. Сильный самец отметил её, заполнил, и его генетический материал боролся за право на продолжение. Её тело, как совершенный биологический механизм, признало его сильнейшим. И отреагировало соответственно. Смазкой. Сокращениями. Оргазмом.
Мысль была настолько чудовищной, настолько оторванной от всего, во что она верила шестьдесят шесть лет, что у неё перехватило дыхание. Она чуть не закашлялась. Его рука тут же сжалась сильнее, предупреждающе, даже во сне. Она замерла.
«Тихо», — прошептал он сквозь сон, губы шевельнулись у неё в волосах.
Она закрыла глаза. Внутри неё что-то окончательно сломалось и перестроилось. Не с покорностью жертвы. С холодной ясностью солдата, принимающего новые правила игры. Этот подвал — её убежище. Этот мужчина — её хозяин и, на данный момент, единственный источник защиты. Её тело — оружие и ресурс. И поле боя.
Утром всё будет по-другому. Утром она будет думать. Планировать. Искать слабые места. Но сейчас, в этой тишине, разорванной только его храпом и потрескиванием углей, был только этот закон. Тепло его тела. Тяжесть его руки. Война в её утробе. И запах. Всегда этот запах.
Она осторожно, миллиметр за миллиметром, повернула голову, уткнувшись лицом в свою согнутую руку. И незаметно, стыдясь даже самой себя, сделала маленький, предательский вдох. Рубаха на его груди пахла дымом, старым потом, железом и чем-то ещё, сугубо мужским, животным. Запах доминирования. Запах безопасности. Её желудок сжался, но между ног, в разорённой, заполненной им плоти, ответила слабая, тёплая пульсация. Тело знало. Оно уже приняло закон.
Сон накрыл её внезапно, как обвал. Не забытьё, а глухое, беспробудное падение в тёмные воды, где не было ни Виктора, ни Насти, только усталость и тяжёлая, живая полнота внизу живота.
Её разбудил свет. Не тусклый отблеск огня, а резкий, белый луч, пробивавшийся через щель в где-то наверху заваленной двери. Пылинки танцевали в нём, как микроскопические миры. Она лежала на спине. Он уже не обнимал её. Сидел у бочки,
Дочка маме говорит...