«Запомни, мамин сынок, — Игорь поправил ремень. — С этого дня ты — мои глаза. Будешь смотреть, где скажу. И молчать. А если твой язычок зачешется...» Он не договорил, только медленно провёл пальцем по горлу, глядя на Свету, которая вся съёжилась на кровати, уткнувшись лицом в колени.
Он вышел, хлопнув дверью. Замок щёлкнул снаружи.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Насти и тихими всхлипами Светы. Коля стоял, прижавшись к стене, чувствуя, как по его ногам бегут мурашки, а в голове пульсирует одна мысль: он ничего не сделал. Снова.
Настя не смотрела на него. Она методично, с каким-то исступлённым упрямством, застёгивала одну пуговицу за другой. Её пальцы скользили, не слушались. Она издала звук, похожий на рычание, и дёрнула ткань так, что пуговица отлетела, звякнув об пол.
«Насть...» — начал Коля.
«Молчи, — её голос был хриплым, но твёрдым. — Просто молчи».
Она наклонилась, подняла пуговицу, зажала её в кулаке. Потом подошла к тазу с водой, который так и стоял посередине комнаты. Вода была уже холодной, мутной. Она замерла над ним, глядя на своё отражение, размытое и искажённое.
«Он прав, — прошептала она в воду. — Ты смотрел. И тебе понравилось».
«Нет!» — вырвалось у Коли, но это прозвучало фальшиво даже в его собственных ушах. Потому что жар внизу живота ещё не угас. Потому что картина — её обнажённая грудь, её искажённое лицо — горела у него на сетчатке.
Настя обернулась. Её глаза, красные от слёз, были сухими и невероятно старыми. «Я чувствовала. Когда он это делал... я видела твой взгляд. Ты не отворачивался. Ты изучал».
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло потом, страхом и чужими руками. «Что ты там искал, Коля? Что хотел увидеть?»
Он не мог ответить. Его язык прилип к нёбу. Он видел каждую пору на её бледной коже, каждую ресницу. Видел ту самую пуговицу, которую она сжала в руке так, что костяшки побелели.
«Я ненавижу тебя, — выдохнула она, но в её голосе не было злобы. Была усталость. Констатация. — И я ненавижу себя больше. Потому что когда его пальцы... — она сглотнула, — когда он трогал, а ты смотрел... мне было стыдно. Но ещё... ещё было невыносимо».
Она отвернулась, потерла ладонью лоб, будто стирая мысль. «Принеси горячей воды. Из чайника. Я должна отмыться. Всю. До последнего места».
Коля, словно на автомате, взял оцинкованный чайник, стоявший у печки, и вышел в сени. Там, в чёрном котле, тлели угли. Он поставил чайник, руки тряслись. Он слышал за дверью тихий разговор Насти со Светой, утешающий шёпот, который тут же обрывался. Его сестра, только что объявившая о ненависти, теперь успокаивала младшую. А он стоял в темноте и ждал, когда вода нагреется, чувствуя, как его собственная грязь въелась под кожу, в самую душу.
Он вернулся с тяжёлым, горячим чайником. Настя уже сняла рубашку и юбку, стояла в лифчике и трусиках, повернувшись к нему спиной. Её спина была прямой, почти гордой, но тонкие мышцы плеч подрагивали.
«Вылей в таз. И... помоги мне с крючком», — она кивнула на застёжку бюстгальтера.
Коля вылил воду. Пар поднялся белым облаком, смешавшись с пылью в воздухе. Он подошёл к ней сзади. Его пальцы, холодные и неуклюжие, нашли маленькие металлические крючки. Он возился с ними, чувствуя тепло её кожи через тонкую ткань, запах её волос — тот самый, домашний, яблочный, который не убил даже чужой пот.
Застёжка расстегнулась. Настя вздохнула, когда лямки ослабли. Она стянула лифчик и бросила его на пол, потом быстрым движением сняла трусики. Теперь она стояла полностью обнажённая,
ЖЕна шалава