освещённая неровным светом от печки, спиной к нему.
«Мочи тряпку», — приказала она, и в её голосе снова прозвучала та самая попытка быть взрослой, твёрдой, которая всегда давала трещину.
Коля опустил тряпку в таз, выжал. Вода была почти обжигающей. Он протянул её ей.
«Нет. Ты. Ты должен. Ты видел всё. Теперь ты и мойся», — она обернулась. Её лицо было каменным, но губы дрожали. Грудь, большая и тяжёлая, с тёмными, набухшими от грубых прикосновений сосками, была выставлена напоказ — не как дар, а как обвинение. Следы от пальцев Игоря краснели на бледной коже.
Коля замер, тряпка в его руке капала на пол. Он смотрел на эти синяки, на её живот, на тёмный треугольник волос внизу. Его собственное дыхание стало частым, поверхностным.
«Боишься? — спросила она тихо. — Или хочешь?»
Он не знал. В нём бушевало всё сразу — жалость, острая как нож, стыд, жгучий и липкий, и то самое любопытство, тёмное и настойчивое, которое заставляло его глаза скользить по её телу, запоминая каждую деталь, каждую кривизну.
«Делай», — прошептала она, закрывая глаза.
Коля поднял тряпку. Первое прикосновение к её плечу заставило её вздрогнуть. Кожа была горячей, почти лихорадочной. Он водил тряпкой, смывая невидимую грязь, двигаясь вниз, к спине. Он видел позвонки, выступающие под кожей, родинку у самого основания позвоночника. Его пальцы, держащие тряпку, касались её тела. Мягкого. Живого.
Он опустился на колени, чтобы вымыть ей ноги. Длинные, стройные, с маленькими синяками на коленях. Он водил тряпкой по икрам, по бёдрам, обходя интимные места, чувствуя, как его собственная кровь стучит в висках и приливает вниз, к паху, предательски и неумолимо.
«Всё, — сказал он, голос сорвался на хрип. — Готово».
«Нет, — открыла глаза Настя. Они блестели в полумраке. — Не готово. Внутри бёдер. И... там. Он трогал там. Ты же видел».
Коля посмотрел вверх. Она стояла над ним, и её тело было огромным, подавляющим. Её взгляд не отпускал. Он смочил тряпку снова, его рука дрожала. Он провёл тряпкой по внутренней стороне её бедра, близко, так близко к тому месту, откуда исходил смутный, тёплый запах, смешанный теперь с запахом мыла и страха.
Настя задержала дыхание. Её живот напрягся. Коля видел, как мышцы под кожей играют. Он сделал ещё одно движение, ещё ближе, ткань слегка коснулась курчавых волос.
Она резко выдохнула. «Довольно».
Она выхватила у него тряпку, сама быстро, почти яростно, протерла себя между ног, затем подмышки, шею. Вода в тазу стала серой. Она вылила её в помойное ведро, налила чистой, умыла лицо.
Стоя перед ним мокрая, чистая, она казалась ещё более обнажённой. Уязвимой и сильной одновременно. Она взяла полотенце и стала вытираться, движениями резкими, будто стирающими с кожи не только воду, но и память.
«Теперь ты, — сказала она, не глядя на него. — Раздевайся. Я буду мыть тебя. Чтобы ты помнил. Чем запачкался, глядя на меня».
«Раздевайся, Коля», — повторила Настя, и в её голосе не было просьбы. Была плоская, холодная команда. Полотенце, которым она вытиралась, она бросила к его ногам.
Коля стоял, не двигаясь. Его руки казались чужими, тяжёлыми. Он видел, как в углу комнаты, на своей кровати, притихла Света, укрывшись одеялом с головой, но он знал — она смотрит. Всегда смотрит.
«Или ты хочешь, чтобы я сама тебя раздела? Как ребёнка?» — она сделала шаг вперёд. Капли воды с её волос упали на пол.
Дрожащими пальцами Коля расстегнул первую пуговицу своей рубашки. Потом вторую. Ткань, пропахшая потом и страхом, разошлась, обнажив его худую, бледную грудь. Он стянул рубашку с плеч, бросил её на пол рядом с её вещами. Потом
Как я стал порнографом