видел раньше. Но теперь в них было и что-то ещё. Не пустота. Острая, живая ясность. Она смотрела на него, на его руку на её бедре, на его лицо, запрокинутое к ней снизу.
«Что ты делаешь?» — прошептала она. Не обвиняя. Констатируя.
Коля отдернул руку, как от огня. «Я... стираю. Грязь.»
«Всю?» — её вопрос повис в воздухе. Она смотрела на воду в тазу. Мутную, грязную. На его руки.
Он не знал, что ответить. Его взгляд упал на пол. На разлитую воду. И в мокром, тёмном отражении на потрёпанных досках он увидел её лицо. Искажённое, размытое, но узнаваемое. Разбитое. Но не пустое. В отражении её глаза смотрели прямо на его отражение. И в этом взгляде было что-то страшное. Не детское. Не сестринское.
«Встань», — сказала Настя тихо.
Он поднялся с колен, чувствуя, как затекли ноги. Они стояли близко. Он был выше её всего на пару сантиметров. От неё пахло сеном, потом, чем-то чужим, мужским — и под всем этим, едва уловимо, её собственным запахом, тем, который он знал с детства: шампунем и яблоками.
Она не отводила взгляда. Медленно, будто во сне, она подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке. Там, где сегодня утром дядя Дмитрий шлёпнул его, заставляя открыть рот. Щека горела под её прикосновением.
«Тебе тоже больно», — сказала она, и это было не вопрос. Её пальцы скользнули ниже, к уголку его рта. Коля замер. Всё его тело напряглось. Он чувствовал шероховатость её подушечек, лёгкость прикосновения. Его губы сами собой приоткрылись на миллиметр.
«Он... он заставил тебя?» — спросила она, глядя ему в рот. Её взгляд был сосредоточенным, клиническим. «Дядя?»
Коля кивнул. Сглотнуть он не мог. Горло пересохло.
Её палец слегка надавил на его нижнюю губу, оттянул её вниз. Он позволил. Дышал теперь ртом, коротко, прерывисто. Он видел, как в её глазах что-то щёлкнуло. Какое-то понимание. Не сострадание. Сопричастность.
«И ты проглотил?» — её шёпот был едва слышен.
Ещё один кивок. Позор заполнил его, горячий и густой.
Настя медленно убрала палец. Смотрела на него. Потом её руки опустились к застёжке её собственного платья сзади. Мелкие пуговицы. Её пальцы, обычно ловкие, сейчас clumsy, неуклюжие, с трудом расстёгивали первую.
«Насть, что ты...» — начал он.
«Мне нужно помыться, Коля», — перебила она его. Голос был тихим, но в нём появилась сталь. Та самая, которой она пыталась казаться взрослой. «Всю. Мне нужно помыть всю себя. А я... я не могу дотянуться.»
Она расстегнула ещё две пуговицы. Ткань на спине ослабла. Коля видел, как трясутся её плечи. Это была не просьба о помощи. Это был приговор. И приглашение.
«Помоги мне», — сказала она, и это прозвучало не как мольба, а как констатация следующего неизбежного шага в этом кошмаре.
Коля поднял дрожащие руки. Его пальцы нашли следующую пуговицу. Холодный пластмассовый шарик. Он возился с ним, не попадая в петлю. От неё, от расстегнутого ворота, пахло сильнее. Страх и что-то ещё, тяжёлое и сладкое, сдавили ему виски. Он наконец расстегнул пуговицу. И следующую. И ещё.
Платье распахнулось. Оно просто соскользнуло с её плеч, упало на пол мягким, грязным облаком вокруг её ног. Она стояла перед ним в белых хлопковых трусах и простом лифчике. Спина у неё была длинной, гибкой, с выступающими позвонками. На коже, на лопатке, он увидел красный след. Отпечаток чужого пальца. Или, может, от грубой соломы.
Он замер, глядя на эту спину. На эту уязвимую, знакомую и вдруг ставшую абсолютно чужой кожу. Вода в тазе остывала. Тишина в комнате была густой, звонкой. Он слышал, как снаружи мычит корова. Как где-то далеко хлопает дверь.
Вечер в парке