И как учащённо, громко стучит его собственное сердце, наливаясь тем самым постыдным, острым любопытством, которое теперь уже не пряталось, а заполняло его всего, от макушки до кончиков пальцев, тяжёлым, тёплым пульсом.
Он стоял и смотрел на её спину, на тонкие лямки лифчика, врезавшиеся в кожу. Его взгляд скользнул ниже, к талии, к началу белых хлопковых трусов, к той самой полосе кожи на внутренней стороне бедра, которую он только что тер полотенцем. Теперь она была чистой. Розовой от трения. Он представил, как его палец снова касается её там, уже без ткани, и низ живота сжало горячим спазмом стыда и желания.
«Воды не хватит», — сказала Настя, не оборачиваясь. Её голос был плоским. Она сделала шаг в сторону, к печке, и потянулась к кувшину с холодной водой, стоявшему на табурете. Движение заставило мышцы её спины играть под кожей, тень скользнула вдоль позвоночника. Лифчик натянулся, обрисовывая нижнюю линию её лопаток.
Коля не мог оторвать глаз. Каждый её жест, каждый повок, каждый звук ткани о кожу будил в нём это двойное чувство — острую жалость, разрывающую грудь, и тот тёплый, липкий, предательский интерес, который полз из низа живота и заполнял всё тело тяжёлой, незнакомой тяжестью. Он видел, как она наливает воду в таз, как её рука дрожит, и хотел помочь, но ноги были прикованы к полу.
«Повернись», — прошептал он, сам не понимая, зачем это говорит.
Настя замерла. Потом медленно, очень медленно, повернулась к нему лицом. Она не прикрывалась руками. Она стояла в лифчике и трусах, смотря на него своими огромными синими глазами, в которых теперь жила только эта жгучая, взрослая ясность. Стыд, но и вызов. Её грудь, которой она всегда стеснялась, высоко поднималась под простой тканью бюстгальтера с каждым прерывистым вдохом. Соски, твёрдые от холода или страха, отчётливо вырисовывались под хлопком.
Коля сглотнул. Во рту пересохло. Он смотрел на эти очертания, на изгиб её талии, на мягкую линию живота, уходящую под резинку трусов. Он видел всё это тысячу раз — в бане, когда они были детьми, на речке. Но сейчас это было иначе. Это было после Игоря. Его взгляд, против его воли, упёрся в низ её живота, в ту самую скрытую тканью точку, куда... Он отвёл глаза, чувствуя, как горит лицо.
«Ты смотришь», — констатировала Настя. Не упрек. Констатация.
«Нет, я...» — начал он, но солгал бы. Он смотрел. Он не мог не смотреть.
«Он тоже смотрел», — сказала она тихо. «Сначала. Потом не смотрел. Просто делал.» Она опустила глаза на свои руки, сжатые в кулаки. «А ты видел. Ты же видел всё.»
Это был удар ниже пояса. Коля почувствовал, как по спине пробежал холодок. Да. Он видел. Он видел, как Игорь входил в неё сзади, как её тело содрогалось, как её лицо искажалось. И он, затаив дыхание, смотрел из щели. И его тело тогда отозвалось. Так же, как отзывается сейчас.
«Прости», — выдохнул он, и это слово повисло в воздухе, беспомощное и ничтожное.
Настя покачала головой. «Не за это.» Она подошла ближе. Теперь их разделял лишь полушаг. От неё пахло остывающим потом, сеном и чем-то новым, горьковатым — страхом, смешанным с решимостью. «Ты помоешь меня?»
Вопрос был прямым. Слишком прямым. В нём не было просьбы сестры. В нём было что-то иное. Испытание. Или приглашение в ту же грязь, в которой они оба уже были.
Коля кивнул. Голова двигалась сама по себе, будто налитая свинцом. Он опустился на колени перед тазом. Вода была тёплой. Он намочил полотенце, выжал. Руки тряслись.
Делай, как мы