Он поднял руку с тряпкой. Прикоснулся к её коже между лопатками. Она вздрогнула, но не отпрянула. Он начал водить мокрой тканью по её спине, медленно, тщательно, смывая невидимую грязь. Под его пальцами, через ткань, он чувствовал тепло её тела, выступающие позвонки, напряжение мышц. Он мыл её, как вещь. Как что-то осквернённое, что нужно очистить. Но с каждым движением его собственное осквернение росло.
Его взгляд упал на застёжку её лифчика. Крючки. Маленькие, металлические. Его пальцы знали, что делать. Они потянулись к ним сами, будто движимые отдельной, постыдной волей. Он замер в сантиметре от металла, дыхание перехватило.
«Всю», — напомнила она шёпотом, глядя в стену. Её плечи напряглись ещё сильнее.
Коля кончиками пальцев нащупал первый крючок. Расстегнул. Металл щёлкнул тихо, но в тишине комнаты звук был оглушительным. Второй. Третий. Лямки ослабли. Он не дышал.
Настя не двигалась. Она позволила лифчику сползти с её плеч. Он упал поверх платья на пол. Теперь её спина была полностью обнажена до самой талии. И ниже. Кожа на пояснице была идеально гладкой, без единой родинки. В слабом свете она казалась фарфоровой, хрупкой. И страшно соблазнительной.
Он смочил полотенце снова. Поднял. И провёл им по её обнажённой спине, от плеч вниз, к той самой запретной линии, где начинались трусы. Ткань стала влажной, тёмное пятно расползлось по хлопку. Он видел, как мурашки побежали по её коже. Слышал, как она коротко, резко вдохнула.
Его рука замерла. Большой палец лежал на резинке её трусов. Он мог оттянуть её. Одно движение. И увидеть то, что видел Игорь. То, что он сам видел украдкой, через щель, в полумраке сарая. Жар охватил его, сконцентрировался в паху, где уже стояла тугая, постыдная тяжесть. Он сжал зубы, пытаясь загнать это чувство обратно, в темноту, но оно было сильнее. Оно было здесь, в этой комнате, в его дрожащих руках на её коже.
«Коля», — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность. Дрожь. Не та, что от холода.
Это его остановило. Не мораль. Не страх. А этот слом в её голосе. Этот остаток Насти, его сестры, которая боялась. Он отдернул руку, как обожжённый. Уронил полотенце в таз с грязной водой. Брызги попали на пол.
«Дальше... дальше сама», — выдавил он, поднимаясь с колен. Голова кружилась. Он отвернулся, уставился в тусклое окно, чувствуя, как его собственные штаны стали тесны, невыносимо тесны в одном определённом месте. Стыд накрыл его с головой, горячий и удушливый. Он подсматривал. Он хотел. Прямо сейчас, глядя на её обнажённую спину, он хотел того же, чего хотел Игорь. И это знание было хуже любого удара.
Снаружи, за стеной флигеля, резко завыл мотор, заглушив на мгновение стук сердца Коли. Грубый рёв грузовика, скрежет тормозов. Затем — лай. Не обычный собачий лай, а низкий, грудной, полный первобытной злобы рёв, от которого по спине пробежали ледяные мурашки.
Настя вздрогнула, инстинктивно прикрыла грудь руками, обернулась к окну. Коля тоже подошёл, выглянул в запылённое стекло.
Во двор, поднимая клубы пыли, въехал старый «УАЗ». Из кузова, оглушительно лая, выпрыгнули две огромные тени. Псы. Не собаки — звери. Крупные, мускулистые, с широкими головами и короткой жёсткой шерстью грязно-рыжего цвета. Они метались на цепях, которые держал дядя Дмитрий, вылезая из кабины. Их пасти, раскрытые в непрерывном рыке, были полны желтоватых клыков.
«Барс и Гром», — прошептала Настя, отступая от окна. Её голос дрожал. «Он их привёз обратно.»
Коля помнил. Месяц назад, ещё до их приезда, по посёлку шёл шёпот. Глупый парнишка с соседней деревни попытался стащить из сарая бензопилу. Эти псы, сторожившие двор, не стали
Мачеха