лаять. Они взяли его в кольцо и загрызли. Разорвали. Дядя, чтобы избежать лишних вопросов, отвёз их куда-то, сказал — в питомник на перевоспитание. Ложь. Теперь они вернулись.
Дмитрий что-то рявкнул, дёрнул цепи. Псы на мгновение притихли, уставившись на него мутными, преданными глазами. Затем он бросил им что-то — кусок мяса, тёмное и кровавое. Они набросились с диким хрустом, рвя его друг у друга из пастей.
В этот момент дядя поднял голову и посмотрел прямо на окно флигеля. Его маленькие глазки, утопленные в жирном лице, встретились с взглядом Коли. Он не улыбнулся. Просто смотрел. Потом медленно, очень медленно, провёл толстым языком по губам и кивнул, будто говоря: «Вижу вас». Затем развернулся и повёл псов к сараю, их мощные тела напряжённо виляли за ним.
Коля отпрянул от окна, сердце бешено колотилось. Возвращение этих тварей было не случайностью. Это была новая граница. Новая клетка.
За его спиной раздался шорох. Он обернулся. Настя, забыв на мгновение о своей наготе, подняла с пола лифчик и быстро надела его, дрожащими пальцами пытаясь застегнуть крючки сзади. У неё не получалось.
«Помоги», — сказала она, и в её голосе снова была та самая, знакомая ему Настя — испуганная, беспомощная сестра.
Коля подошёл. Его пальцы, ещё минуту назад желавшие раздеть её, теперь механически, чётко застегнули три крючка. Металл щёлкнул. Он почувствовал, как под тканью вздрагивает её спина.
«Они теперь здесь», — прошептала она, не оборачиваясь. «Он их специально...» Она не договорила.
Коля знал. Специально. Чтобы даже мысль о побеге, о крике, о сопротивлении умерла, задавленная животным страхом. Эти псы не сторожили двор. Они сторожили их. Потную, дрожащую плоть за тонкими стенами.
Он опустил руки. Его собственное возбуждение, позорное и жгучее, угасло, сменилось леденящей, ясной пустотой. Похоть была роскошью. Привилегией того, у кого есть сила. У него не было силы. У него был только страх. И сестра, которую он не смог защитить.
«Доделай», — тихо сказала Настя. Она уже не смотрела на него с вызовом. Она смотрела в пол. «Домой меня. Пожалуйста.»
Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Поднял с пола платье, стряхнул пыль. Помог ей надеть, проводя тканью по её рукам, спине. Его прикосновения теперь были быстрыми, практичными, без намёка на ту страшную интимность, что была минуту назад. Он застёгивал пуговицы, и каждый щелчок был похож на щелчок затвора. На запирание.
Когда он добрался до последней пуговицы у горла, его пальцы снова коснулись её кожи. Тёплой, живой. Она вздрогнула.
«Всё», — выдохнул он.
Она не двинулась с места. Стояла, опустив голову, и Коля видел, как по её щеке скатывается тихая, быстрая слеза. Она упала на ткань платья, оставила тёмное пятнышко.
Снаружи донёсся ещё один рык. Более близкий. Один из псов, видимо, сорвался с привязи и пробежал прямо под их окном. Тяжёлое, сопящее дыхание, скребущие когти по земле. Затем голос дяди Дмитрия, грубый и властный: «Барс! Ко мне!»
Настя зажмурилась. Её плечи сжались.
Коля сделал шаг вперёд и, сам не зная зачем, обнял её. Не как мужчина. Как брат. Как единственное укрытие в этом мире, полном зубов и цепей. Она прижалась к нему лицом, её тело затряслось в беззвучных рыданиях. Он держал её, чувствуя, как его собственная пустота наполняется чем-то новым. Не желанием. Не страхом. Холодной, чёрной решимостью.
Он смотрел через её плечо на тусклое окно, за которым бродили тени. И в мокром, искажённом отражении на грязном полу он видел их обоих — сломленных, испачканных, но всё ещё стоящих. И в этом отражении ему вдруг почудилось лицо отца. Молчаливое. Оценивающее.
Ночь с маминой подругой.