подъём ноги растягивал тонкую ткань штанов, тер её по уже чувствительному, вспоминающему вчерашнее месту. Тепло превращалось в покалывание. В слабый, предательский зуд.
«Хватит.»
Она остановилась, едва не рухнув, оперлась руками о колени, задыхаясь. Грудь вздымалась, выписывая под рваной майкой предательские округлости. Он наблюдал, его взгляд скользнул вниз, к низу её живота, будто видел сквозь ткань.
«Реакция. Неоптимальная. Отвлекает. Следующее упражнение — отжимания. Начнёшь с колен. Концентрируйся на мышцах кора. Изолируй остальное.»
Она опустилась на колени, поставила ладони на холодный бетон. Отжалась раз. Два. Мышцы рук дрожали. Но фокус, как он и велел, она пыталась удержать в животе, в прессе. Внутри этого пресса шевелилось что-то чужое.
На десятом отжимании, от напряжения, из неё вырвался короткий, сдавленный звук. Не стон усталости. Что-то более влажное. Более позорное. Она замерла в нижней точке, щёки пылали.
Он присел рядом на корточки, его лицо оказалось на уровне её. «Что?»
«Ничего, — выдавила она, голос сиплый от одышки. — Продолжаю.»
«Нет.» Его рука легла ей на поясницу, чуть выше копчика. Давление было твёрдым, без намёка на ласку. «Здесь спина провисает. Здесь рождается слабость. И отсюда же, — его палец провёл вдоль позвоночника вниз, к самой запретной точке, не касаясь её, — идёт помеха. Ты её чувствуешь?»
Она чувствовала. Боже, как она чувствовала. Весь её низ был одним сплошным, пульсирующим нервом. Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
«Игнорировать нельзя. Надо изучить. Принять как параметр. Как шум ветра или темноту. Продолжай. С каждым движением отмечай эту помеху. Но не позволяй ей менять траекторию.»
Это была пытка нового уровня. Она отжималась, а её сознание, заточенное на анализ, теперь чётко отслеживало два параллельных процесса: жжение в трицепсах и нарастающую, тёплую пульсацию между ног. Одно было болью. Другое — нет. И «нет» было в тысячу раз хуже.
Она достигла двадцати. Руки подкосились. Она рухнула на бетон, лоб прижался к холодному полу. Всё тело дрожало мелкой дрожью. И в этой дрожи, в этом истощении, похоть наконец утихла, задавленная физическим крахом.
Он позволил ей полежать тридцать секунд. Потом ткнул ботинком в бок. «Водопой. Потом — приседы.»
Она доползла до бочки, зачерпнула ладонями воду, жадно пила. Вода была тёплой, затхлой. Но она смывала медный привкус. Отражение в тёмной поверхности показало ей раскрасневшееся, осунувшееся за эти дни лицо девочки. Глаза полковника в этом лице смотрели с яростной, бессильной решимостью.
Приседы стали адом. Каждое опускание вниз растягивало воспалённые мышцы бёдер и одновременно сжимало всё в тазу. К двадцатому приседу она плакала. Беззвучно. Слёзы текли по грязным щекам сами собой, смешиваясь с потом. Она приседала сквозь них.
«Хорошо, — сказал он, когда она, закончив серию, просто замерла в позе эмбриона на полу. — Первый цикл. Восстановление — пять минут. Используй их с умом. Растяни квадрицепсы.»
Он отвернулся, занялся своим стволом, разбирая механизм. Настя выползла в свой угол, упала на тряпьё. Дышала, как он велел — глубоко, носом, пытаясь загнать кислород в уставшие мышцы. Руки сами потянулись к передней поверхности бёдер, она начала растягивать их, чувствуя, как боль отступает, превращаясь в тупую, терпимую ломоту.
И тогда, в тишине, в моменте покоя, её тело решило выдать главную измену.
Волна тепла накатила снизу, мягкая, не связанная с движением. Просто... расслабление. Приятное, глубокое расслабление после напряжения. И вместе с ним — сладкая, густая тяжесть в низу живота. Пульсация вернулась, но теперь она была не зудящей, а манящей. Тело, получив передышку, требовало награды. Той самой награды, которую оно вчера получило на столе.
Настя замерла. Нет. Нет-нет-нет. Это не я. Это не я.
Но это было оно. Её плоть. Её нервная система, перепрограммированная насилием
Песчаные Змеи