и гормонами. Она лежала, растягивая мышцы, а между её ног становилось тепло, мокро, пусто. Эта пустота была теперь знакомой. И тело тосковало её заполнить.
Она сжала глаза, вцепилась пальцами в тряпки. «Я — полковник Виктор Громов, — прошептала она в пепел на полу. — Я прошёл Афган. Я командовал полком. Я...»
Слова потеряли смысл. Они были просто звуками. А реальностью была влага, проступающая сквозь тонкую ткань её самодельных штанов. Реальностью был стыд, жгучий и острый, и под ним — тёмный, стыдный ручеёк ожидания.
«Время, — сказал он, не оборачиваясь.
Она поднялась. Ноги слушались лучше. Боль отступила. На её место пришла другая слабость — сладостная, предательская.
Второй цикл был на силу хвата. Он заставил её висеть на трубе, вделанной в потолок. «До отказа.»
Она висела. Тонкие, девичьи пальцы быстро уставали. Боль в суставах сменилась онемением. Она смотрела в потолок, стараясь дышать. А внизу, в тазу, тепло расцветало, как гнилой цветок. Каждая секунда напряжения, каждое микросокращение мышц живота отзывалось там эхом. Её сознание раскалывалось. Одна часть отсчитывала секунды, другая — с ужасом наблюдала, как вторая, похотливая, учится получать удовольствие от боли, от усилия, от беспомощности.
Пальцы разжались. Она упала на пол, приземлившись на подогнутые ноги.
«Слабый хват, — констатировал он. — Смертельно в ближнем бою. Будешь тренировать каждый день. Сейчас — упражнение на равновесие и контроль.»
Он поставил её на одну ногу, велел закрыть глаза и поднять вторую, согнутую в колене. «Удерживай. Падаешь — начинаешь сначала.»
Это было адски сложно. Уставшие мышцы ног дрожали. Весь её мир сузился до точки опыта под стопой и до бешеного биения сердца. И в этой тишине, в этом вынужденном бездействии тела, похоть наконец подняла голову по-настоящему.
Это не было резким. Это было медленным, неотвратимым подъёмом. Тепло стало жаром. Пустота — навязчивой, ноющей потребностью. Она стояла на одной ноге, глаза закрыты, а её внутренности, её самые глубинные мышцы, начали ритмично, едва заметно сжиматься. Сокращения пустоты. Призыв.
Она задрожала. Не от усталости. От этого. От того, что её тело, без единого прикосновения извне, само себя возбуждало. Оно помнило. И хотело повторить.
«Концентрация падает, — произнёс его голос где-то рядом. — Дыхание сбилось. Что отвлекает?»
«Ни... ничего, — выдавила она, чувствуя, как по внутренней стороне бедра текут предательские капли. Она падала. Не физически. Морально. Она тонула в этом ощущении.
«Ложь, — сказал он просто. И его рука легла ей на живот. Плоско, поверх майки. Давление было лёгким, но она вздрогнула, как от удара током. Вся её концентрация рухнула, сфокусировавшись на этом пятне тепла. «Здесь. Это отвлекает. Это — новый параметр. Назови его.»
Она стояла, покачиваясь, глаза зажмурены, губы дрожали. «Я... не знаю.»
«Знаешь. Назови. Признай врага.»
Слёзы снова подступили. От бессилия. От стыда. «Похоть, — прошептала она. — Это... похоть.»
Слово повисло в воздухе, грязное, неприличное.
«Правильно, — сказал он, и его рука не убиралась. Она чувствовала её сквозь ткань. «Теперь — управляй. Дыши. Заставь параметр работать на удержание равновесия. Перенаправь энергию.»
Это было невозможно. Но приказ был отдан. И часть её, солдатская часть, откликнулась. Она вдохнула, глубоко, пытаясь поймать этот стыдный, горячий поток и... перенаправить его. В ноги. В стопу. В кончики пальцев, впивающихся в бетон.
И случилось нечто чудовищное. Сработало. На секунду. Волна жара отступила от таза, ударив в конечности, заставив мышцы ноги напрячься с новой силой. Она обрела равновесие.
«Хорошо, — сказал он, и рука убралась. «Видишь? Всё — инструмент. Даже это. Особенно это. Падение.»
Её силы иссякли окончательно. Она рухнула на пол, не пытаясь смягчить падение. Лежала, глядя в ржавый потолок, чувствуя, как похоть, временно отогнанная, возвращается теперь полноводной,
История о нас