откликнулось. Тепло внизу живота вспыхнуло с новой, почти болезненной силой. Влага хлюпнула.
«Не отводи взгляд, — приказал он. — Смотри на меня. И держи фокус. Не на страхе. На деталях. На расстоянии между нами. На положении моих рук.»
Она подняла голову, встретила его взгляд. Его глаза в полутьме были как два обсидиановых осколка. В них не было ни похоти, ни гнева. Была только оценка. Она дышала, чувствуя, как её грудь поднимается и опускается, как соски трутся о грубую ткань рубашки. Каждое движение отзывалось эхом в том влажном, горячем центре.
«Хорошо, — пробормотал он. — Теперь отойди. Медленно. Сохраняя фокус.»
Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Её бёдра были тяжёлыми, движения — неестественными. Но она не спускала с него глаз. Не позволяла панике захлестнуть тот острый, ясный центр внимания, который теперь горел в её тазу.
Когда между ними было три шага, он кивнул. «Достаточно.» Он повернулся к столу, будто потеряв к ней интерес. «Это — база. Каждый раз, когда тело предаёт тебя, ты возвращаешься сюда. В точку контроля. Со временем... это станет рефлексом. Твоим рефлексом, а не его.»
Настя стояла, дрожа от напряжения и странного, опустошающего опустошения. Урок был усвоен. Самый горький из всех. Её позор был не слабостью. Он был топливом. Её отвращение — системой наведения. А её беременное, возбуждённое тело — полем боя, на котором ей предстояло сражаться до конца.
Он не оглядывался. «Ешь теперь. И спи. Завтра — новый район. Новая карта.»
Она покорно подошла к миске, взяла её в дрожащие руки. Пища была безвкусной, зернистой. Она ела механически, глотая комки, чувствуя, как они падают в желудок, в тот самый живот, который теперь был и тюрьмой, и крепостью.
Свеча догорела. Тьма снова поглотила подвал. Она легла на свой тюфяк, свернувшись калачиком. Рука сама потянулась к животу. Никаких шевелений. Только тихая, неумолимая пульсация жизни и тепла. Карта из плоти. И она училась её читать. Ценой всего, что в ней оставалось от человека по имени Виктор Громов.
Утро пришло не со светом, а со звуком. Глухой, влажный хлопок где-то на поверхности, над потолком подвала. Настя открыла глаза в полной темноте, и первым делом её сознание, отточенное годами службы, проанализировало шум: не взрыв, не выстрел. Что-то тяжёлое и мягкое упало в грязь.
Она лежала неподвижно, слушая. Сердцебиение ровное, дыхание спокойное. Тот самый фокус, тот острый центр внизу живота, был холодным и спящим. Хорошо. Контроль.
Потом она почувствовала шевеление.
Не резкое, не толчок. Медленное, вязкое перекатывание где-то глубоко внутри, под лонной костью. Ощущение инородного тела, которое стало уже почти привычным, но от этого не менее отвратительным. Она задержала дыхание, рука автоматически легла на живот, на ещё плоский, твёрдый низ. Ждала.
Ничего. Тишина. Только пульсация собственной крови в ушах.
«Встать, щепка.» Его голос прозвучал из темноты, сухой и бодрый, будто он не спал вовсе. Заскрипели половицы, вспыхнула спичка, затем жёлтый глазок свечи осветил его мощный силуэт у стола. Он раскатывал на нём другой лист — потрёпанный, с рваными краями. Карта.
Настя поднялась. Мышцы ног и спины ныли от вчерашней тренировки с железной дверью, но боль была чёткой, локализованной. Ещё один набор данных. Она натянула на себя рваную рубашку, подошла к столу, избегая смотреть ему в глаза.
«Северо-восточный сектор, — сказал он, не глядя на неё. Толстый палец с обломанным ногтем ткнул в пятно ржавчины на металле. — От развалин старой котельной до русла пересохшей реки. Что помнишь?»
Она посмотрела на карту. Линии были смутными, многие улицы стёрты временем или покрыты слоем грязи. Но в её памяти, памяти Виктора, карты читались
День рождения (продолжение рассказа Такси)