Воздух внутри пахнет потом, страхом и металлом. Холод от морозильных камер больше не ощущается — его вытеснила липкая, густая жара паники. Оксана чувствует этот запах на языке, горький и солёный, когда с силой толкает тяжёлый металлический стеллаж с консервами. Линолеум под ногами скользит.
— Давай, Алиса, не останавливайся! — её голос хриплый, рвущийся.
Дочь, упёршись плечом в другую сторону конструкции, молча кивает. На её щеке — чёрная полоса грязи, смешанной с потом. Её форма из академии, такая гордая и чистая час назад, теперь в пыли и пятнах. Оксана видит, как пальцы Алисы белеют от напряжения, и что-то сжимается у неё внутри — не гордость, нет. Страх. Страх, что этой хрупкой дисциплины дочери не хватит.
— Сестры, чада, не поддавайтесь ужасу! — нараспев, поверх общего гула, разносится голос отца Артемия. — Господь не оставит нас в этой скорби. Идите ко мне, в чистое место, помолимся о спасении!
Он стоит, раскинув руки, как распятие, у прохода между полками с бытовой химией. Его чёрная ряса — единственное тёмное пятно в этом море мертвенно-белого света. К нему уже потянулись несколько пожилых женщин, прижимая к груди сумки и детей. Их лица размякли от надежды, они хватаются за его слова, как за соломинку. Взгляд Артемия скользит по ним, мягкий, умиротворяющий, но Оксана ловит момент, когда этот взгляд задерживается на молодой матери, прижимающей к себе плачущего ребёнка. Задерживается слишком долго. Его губы растягиваются в сладкую улыбку.
— Полина, держи эту сторону! — бросает Оксана через плечо.
Но Полина не отвечает. Она замерла, вцепившись в край стеллажа, и смотрит куда-то в сторону. Оксана следует за её взглядом.
Сергей. Он стоит со своими двумя корешами у развалов дешёвого вина. Тощий, в грязной куртке, он ёрзает на месте, но его глаза — злые, остекленевшие от адреналина — прикованы к Полине. Он видит её испуг. Видит, как она съёживается. Уголок его рта дёргается в кривую ухмылку. Медленно, наглядно, чтобы она точно поняла, он подносит указательный палец к своему горлу и проводит по нему горизонтально. Чётко. Ясно. Полина резко отводит глаза, её пальцы судорожно сжимают металл.
— Игнорируй, — сквозь зубы говорит Оксана, и её собственные ладони, ободранные в кровь о шершавый металл, сжимаются в кулаки. Боль острая, ясная. Она приветствует её. — Тащи.
Они с Алисой снова напрягаются, сдвигая стеллаж ещё на полметра к зияющему проёму повреждённой двери в погрузочный отсек. Дверь сорвана с петель, из темноты за ней тянет затхлым холодом и чем-то ещё... сладковатым, гнилостным.
А по залу, от края и до края, медленно, как прицел снайпера, движется другой взгляд.
Виктор. Он сидит на сложенных в пирамиду ящиках с водкой, у главного входа, который уже забаррикадирован тележками. Он не суетится. Не помогает. Просто сидит, откинувшись спиной к стеклу, за которым клубится непроглядная молочно-белая стена тумана. В его руке — самокрутка, дым стелется сизой струйкой к потолку. Его лицо, обветренное, покрытое серой щетиной, неподвижно. Только глаза живые. Холодные, цвета промёрзшего льда на реке. Они методично, без спешки, водят по залу. Оценивают. Взвешивают.
Они останавливаются на Оксане. На её согнутой спине, на напряжённых мышцах плеч, обтянутых форменной тканью. Он рассматривает её, как рассматривал бы волчицу, загнанную в капкан — силу, которую ещё можно сломать. Потом взгляд смещается на Алису. На её высокую, гибкую фигуру, на длинную косу, выбившиеся из неё пряди. На молодость кожи, на упрямый уголок губ. Взгляд Виктора задерживается, становится пристальным, почти осязаемым. Алиса чувствует его на себе, как физическое прикосновение, и выпрямляется, пытаясь встретить его глаза. Но он уже ушёл
Кто дольше продержится