Алиса молча отступила на шаг, приняв стойку, которую отрабатывали в академии — вес на передней ноге, корпус слегка развёрнут, руки свободны. Её глаза, широкие от ужаса минуту назад, теперь сузились, стали острыми и сосредоточенными. Она смотрела на дверную ручку.
Щелчок повторился. И тут же послышался тихий, скрипучий звук — будто тяжёлый засов медленно, миллиметр за миллиметром, отодвигался в пазах.
— Назад, — рявкнула Оксана, отталкивая дочерей за себя. Она схватила первую попавшуюся под руку вещь — длинную металлическую швабру, валявшуюся у стеллажа.
Дверь погрузочной дрогнула. Не от удара снаружи. Изнутри. Кто-то толкал её, пытаясь открыть.
В зале за их спинами воцарилась мёртвая тишина. Все слышали. Все смотрели. Виктор перестал перебирать патроны в кармане. Его холодные глаза приковались к двери.
Скрип усилился. Засов, должно быть, был старым, ржавым. Но его двигали. Упорно. Целенаправленно.
— Это они? — выдохнула Полина, и в её голосе прозвучал детский, беспомощный вопрос. — Они уже внутри?
Алиса покачала головой, не отрывая взгляда. — Нет. Те... снаружи. А это...
Она не договорила. Дверь дёрнулась сильнее, и раздался громкий, отчаянный лязг — засов сорвался с последнего упора.
Дверь распахнулась.
В проёме, залитом тенью, стоял человек. Нет, не человек — его очертания. Согбенная, трясущаяся фигура. Он был одет в тёмную робу работника гипермаркета, на голове — кепка, надвинутая на самые брови. В руках он сжимал монтировку, дрожащую как в лихорадке.
— Не... не подходите! — прохрипел он. Голос был сорванным, полным паники. — Я всех! Я...
Он выставил монтировку вперёд, но его руки тряслись так, что острие описывало в воздухе беспомощные круги. Он шагнул вперёд, из тени, и свет флуоресцентных ламп упал на его лицо.
Это был пожилой мужчина, сторож или грузчик. Его лицо было землистым, в глубоких морщинах, застывших в маске ужаса. Из носа текла струйка крови, он постоянно облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы. Но самое страшное были его глаза. Безумные, выпученные, они метались по залу, не видя людей — видя только угрозы.
— Всех убью! — закричал он вдруг, высоким, визгливым фальцетом. — Туман! Он в голове! Он шепчет! Не подходи!
Он размахивал монтировкой, целясь в пустоту. Потом его взгляд упал на Оксану, на её полицейскую форму. Что-то в нём дрогнуло. Злость сменилась растерянностью, а потом — мольбой.
— Участковая... — простонал он. — Помоги... Они в подсобке... в туалете... все... все мокрые... и шевелятся...
Он сделал шаг к ней, и Оксана увидела, что низ его робы промок насквозь чем-то тёмным, не водой. От него пахло мочой, потом и чем-то кислым, гнилостным.
— Стой, — приказала она, поднимая швабру. Её голос прозвучал жёстко, по-служебному, но внутри всё сжалось в холодный ком. Этот человек был не опасен. Он был сломан. И его слова о «мокрых» и «шевелящихся» в подсобке леденили душу.
Но сторож не остановился. Он продолжал идти, протягивая к ней свободную руку, как слепой.
И тут сбоку, быстрой, размашистой походкой, к ним подошёл Виктор.
— Ну что, коллега, — произнёс он, и в его голосе звучала спокойная, почти весёлая жестокость. — Первый нарушитель твоего поста. Показывай, как ты будешь порядок наводить.
Он остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Его четверо приятелей, молчаливые тени, встали чуть поодаль, блокируя пути к отступлению. Весь зал смотрел.
Оксана почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Она посмотрела на сторожа. На его безумные, молящие глаза. На монтировку, которая уже бессильно опустилась. Потом на Виктора. На его ледяной, оценивающий взгляд. Закон клыка. Сильный контролирует слабого. Или избавляется от него.
Эротические похождаения Крота. История вторая - староста