— Ладно. Пусть будет по-твоему, участковый. Заваривай свою дыру. А этого «ресурса» — привяжи к батарее. Чтобы не болтался. И если из его подсобки что-то выползет... — Он не договорил, только посмотрел на неё, и в этом взгляде было обещание.
Он развернулся и пошёл обратно к своему «трону» из ящиков с водкой, давая понять, что спектакль окончен.
Оксана выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала целую вечность. Её руки снова задрожали, теперь уже от реакции. Она едва не упала.
— Мама, — тихо сказала Алиса. В её голосе не было одобрения. Не было упрёка. Была только усталость. — Что мы будем делать?
— То, что сказала, — отрезала Оксана, наклоняясь, чтобы поднять монтировку Петровича. — Ищем скотч, ленту, всё, что можно. Полина, помоги Алисе. И... найдите ему воды. И тряпку, чтобы умыться.
Полина кивнула, быстро вытирая слёзы рукавом. Она потянула Алису за собой вглубь торгового зала, к отделу хозяйственных товаров.
Оксана осталась одна со стариком. Он сидел на полу, обхватив голову руками, и тихо бормотал что-то себе под нос. Теперь, при ярком свете, она разглядела на его робе не просто грязь. Это были брызги чего-то зеленоватого, слизистого, уже подсыхающего и стягивающего ткань.
Она взяла его за плечо, помогая встать. — Пойдём, Петрович.
Он позволил отвести себя к массивной трубе отопления у стены. Оксана нашла обрывок пластикового хомута, валявшийся на полу. Она обернула его вокруг запястья старика и трубы, не затягивая туго, но так, чтобы он не мог уйти. Это был жест жестокий, унизительный. И необходимый.
Петрович даже не сопротивлялся. Он уставился в пол, продолжая бормотать.
—. ..шевелятся... яйца... из щелей... тепло... они любят тепло...
Ледяная полоса пробежала по спине Оксаны. Она отвернулась, чувствуя приступ тошноты. Не от вида слизи. От понимания. Туман снаружи принёс смерть и насилие. А внутри, в тёмных углах этого бетонного бункера, уже зарождалось что-то другое. Что-то, что плодилось в тепле и темноте.
Она вернулась к распахнутой двери в погрузочную. Оттуда тянуло сыростью и запахом старого бетона. И ещё чем-то... сладковатым, тошнотворным. Она взяла монтировку покрепче и, сделав глубокий вдох, шагнула внутрь, чтобы осмотреть помещение перед тем, как заваривать вход.
Погрузочная была длинным, узким помещением, загромождённым пустыми палетами и картонными коробками. В дальнем её конце виднелась ещё одна дверь — та самая, в подсобку и служебный туалет. Она была приоткрыта. Из щели струился слабый, зеленоватый свет. Не электрический. Тусклый, пульсирующий, как у гнилушки.
И было слышно шуршание. Множественное, тихое, непрерывное. Как будто по бетонному полу пересыпали сухие горошины. Или катились яйца.
Оксана замерла. Её пальцы побелели на рукояти монтировки. Она смотрела на ту пульсирующую щель, слушала этот мерзкий, живой звук. Петрович не бредил.
Она отступила. Медленно. Бесшумно. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему залу.
Вернувшись в проём, она увидела, что дочери уже несут рулоны упаковочной плёнки и широкий серебристый скотч. Их лица были сосредоточенны, детские черты стёрты суровой необходимостью.
— Мама, что там? — спросила Полина, следуя за её взглядом в темноту погрузочной.
— Ничего, — солгала Оксана, и голос её звучал хрипло. — Помогай. Надо заклеить этот проём. Всё. От пола до потолка. И ту дверь тоже. Быстро.
Она сама взяла рулон плёнки и принялась отматывать липкий, шуршащий слой. Они работали молча, втроём, создавая хлипкий, но многослойный барьер между собой и тем, что шелестело в темноте. Скотч визжал, отрываясь от бобины. Плёнка натягивалась, отражая в себе искажённые, бледные лица.
И пока они работали, Оксана чувствовала на себе взгляд. Она подняла глаза.
На другом конце зала, у витрины с разбитой бытовой техникой, стоял Сергей. Он
Воспоминания