опускаюсь на колени, чтобы поцеловать её ноги, зная, где они были минуту назад и к кому прикасались.
Я хотел, чтобы она рассказывала мне об этом. Не для того, чтобы унизить меня — хотя и это тоже, — а чтобы я мог принять это как часть служения. Её счастье, её удовольствие — вот что главное. Если другой мужчина может дать ей то, чего не могу дать я (ведь я лишь поклоняюсь, но не смею желать по-настоящему, как равный), то пусть так и будет.
Я представал, как она возвращается домой после встречи с любовником, усталая и удовлетворённая, и молча ставит ногу мне на лицо. Это будет не наказание. Это будет знак. Знак того, что всё хорошо, что её женское счастье исполнено, а я, её верный раб, могу разделить его хотя бы через прикосновение к её ногам, которые касались пола в чужой квартире или, может быть, даже его спины. Я буду мыть её ноги после таких вечеров с особенным трепетом, смывая с неё следы другого мира, возвращая её в наш, но зная, что скоро она снова уйдёт. И это ожидание, эта ревность, растворённая в поклонении, станет для меня высшей формой близости. Я хотел быть не просто подкаблучником, я хотел быть мужем, который благословляет её на измены, потому что в них — ещё большее подтверждение её божественной природы и моего ничтожества перед ней.
***
Однажды вечером, когда я, как обычно стоя на коленях, целовал жене уставшие после долгой гневной ходьбы ступни, она вдруг положила руку мне на голову и негромко, но уверенно сказала:
— Ты часто говорил мне о своих самых сокровенных желаниях, — её голос звучал непривычно серьезно. — О том, чтобы я была не просто царицей в нашем доме, но и женщиной, свободной от всех уз, даже от уз верности одному мужчине.
Я замер, боясь поднять глаза от её пальцев, которые только что целовал.
— Я думала об этом, — продолжала она. — Думала о том, что моё тело и моё удовольствие могут принадлежать только мне. И если я хочу познать другого, более сильного, более страстного, чем ты, — я имею на это право. А твоё место — знать об этом, принимать это и... благодарить меня за это.
В тот момент мир словно перевернулся, но не рухнул, а встал на ту единственно правильную ось, о которой я всегда мечтал, но боялся даже мечтать вслух.
Первая наша ночь после этого разговора была необычной. Она оделась так, как я любил больше всего: в черное белье и туфли на высоченной шпильке. Но перед тем, как лечь в постель, она пристегнула на меня пояс верности. Холодный металл с лязгом замкнулся на моих бедрах, став самым честным символом моего положения. «Это тебе, мой верный страж, — прошептала она, целуя меня в лоб, как целуют преданного пса. — Чтобы ты помнил, что твоя сила и твоя страсть принадлежат только моему разрешению».
Потом был звонок. Мужской голос в трубке. Она говорила недолго, но в ее голосе появились нотки, которых я никогда не слышал — игривые, томные, обещающие.
— Я ухожу, — сказала она просто. — Не жди меня скоро.
Я остался один. Впервые за долгие годы я не знал, чем себя занять. Мыслями я был с ней. Я представлял, как она смеется в компании другого, как танцует, как позволяет ему касаться себя. Ревность обжигала, но вслед за ней приходила другая волна — горячая, дурманящая. Волна осознания того, что она настолько свободна, настолько божественна, что может позволить себе все. А я —
На дальнем пляже