девушка: волосы спутаны, под глазами тёмные круги, губы сухие и припухшие. Я едва узнавала себя. На животе разводы засохшей жидкости, на внутренней стороне бёдер — бурые потёки, смешанные с белесым. Между ног всё опухшее, красное, и оттуда всё ещё сочится — я видела мутную розоватую влагу, стекающую по ноге.
Я смотрела на себя и не чувствовала ничего. Совсем.
Инна включила воду, тёплую, почти горячую, и завела меня под струи. Вода обожгла кожу, но это было приятно — смывала с меня вчерашнее. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как горячие потоки стекают по лицу, по груди, по животу, унося с собой пот, сперму, кровь. Вода внизу становилась розовой, потом прозрачной.
Инна встала рядом и аккуратно помогла мне принять душ, всё делая тихо и осторожно. Она проводила рукой и губкой по плечам, по шее, помогала смыть с волос остатки вчерашней усталости. Я закрывала глаза, ощущая горячую воду, и позволяла ей заботливо помогать.
Потом Инна помогла мне промокнуть волосы большим пушистым полотенцем, высушила их другим и нашла расчёску, аккуратно распутывая колтуны. Я морщилась, когда она натягивала пряди, но молчала. Юбку пришлось надеть обратно — другой не было.
— Так лучше, — сказала она, оглядывая меня. — Пойдём, я вызову такси.
На улице морозный воздух ударил в лицо, заставляя лёгкие жечь, и мне снова стало немного дурно, но я сдержалась, дышала глубоко, пока Инна держала меня за руку.
В такси она села рядом со мной на заднее сиденье, взяла мою руку и сжала пальцы, чтобы поддержать.
— Слушай, — сказала она тихо, когда машина тронулась: — Я не знала. Честно. Ты мне не говорила, что ещё... ну, что первый раз. Я думала, у вас с Колей было.
Я смотрела в окно на проплывающие дома, на серое утреннее небо.
— Не было, — ответила я. Голос всё ещё сел, звучал хрипло: — Не получилось. А потом папа закрыл меня.
— Почему не сказала? — спросила Инна: — Я бы... не знаю. Предупредила бы их как-то. Чтобы аккуратнее.
Я пожала плечами, не отрывая взгляда от окна.
— Стеснялась, — призналась я: — В девятнадцать лет быть девственницей — это же позор. Как будто я какая-то отсталая, никому не нужная. Думала, ты надо мной смеяться будешь.
Инна сжала мою руку сильнее.
— Дурочка, — сказала она: — Никто бы не смеялся. Но теперь уже поздно об этом.
Я кивнула. Поздно. Теперь я не девственница. Во всех смыслах. Во всех дырках, как говорят.
— Ты на меня не обижаешься? — спросила Инна осторожно, заглядывая в лицо.
Я задумалась. Обижаюсь? Странно, но нет. Наверное, должна бы — за то, что втянула, за то, что не предупредила, за то, что всё так вышло. Но внутри не было ничего. Ни злости, ни обиды, ни горечи. Только пустота и странное спокойствие, будто всё это случилось не со мной, а с кем-то другим, а я просто смотрю кино.
— Не обижаюсь, — ответила я: — Может, даже хорошо, что так. Теперь я знаю, что это такое. И что я теперь...
Я не договорила, но она поняла.
Перед тем как я вышла из такси у своего подъезда в Сити, Инна сунула мне в руку маленькую коробочку.
— Держи. Таблетки, от беременности. На всякий случай. Выпей сейчас, как зайдёшь. Одну, завтра в это же время вторую.
Я кивнула. Сунула коробку в карман пальто.
— Позвони мне, — сказала Инна: — Как будешь в порядке. Или просто так. Я рядом.
Я вылезла из машины, захлопнула дверцу и пошла к подъезду. Ноги всё ещё дрожали, между ног саднило при каждом шаге. Я
?Русская смоковница?