А если бы они просто приняли свою природу — быть слугами женщин, — как всё стало бы просто и красиво!
— Но ведь ты барин, — возразила Марина. — Ты должен повелевать, а не подчиняться. Ты мужчина, в конце концов.
— Барин — это случайность рождения, — ответил я. — А природа — это суть. Я родился мужчиной, но это не значит, что я должен быть грубым и властным. Может быть, моё призвание — служить. Преклоняться. Любить через служение.
Марина встала со стула и подошла к окну. Я остался на коленях, провожая её взглядом. Она стояла ко мне спиной, и я видел, как играет свет в её тёмных волосах, собранных в высокую причёску.
— И маменька согласилась? — спросила она не оборачиваясь. — На твои... просьбы?
— Согласилась, — ответил я. — Она будет наказывать меня раз в месяц. Публично. При тебе, при тётушке, при кузинах... чтобы все женщины в роду видели, как я учусь смирению.
Марина резко обернулась. В глазах её блестело что-то, похожее на восторг.
— Публично? При всех? Илья, это же... это же унизительно!
— Знаю, — кивнул я. — В этом и суть. Через унижение — к смирению. Через стыд — к покорности. Если я буду бояться позора, если буду знать, что любая моя грубость, любое непочтение будут наказаны на глазах у всех женщин семьи — я научусь быть почтительным. Навсегда.
Марина подошла ближе, остановилась прямо передо мной. Я смотрел снизу вверх на её лицо, освещённое солнечным светом из окна, и думал о том, как она прекрасна.
— А ко мне ты тоже так относишься? — спросила она тихо. — Как к Госпоже?
— Ты моя сестра, — ответил я. — И ты женщина. Значит, ты моя Госпожа. И я буду служить тебе, если позволишь.
— И что значит — служить?
— Всё, что прикажешь. Стоять на коленях. Целовать руки. Выполнять поручения. Быть покорным и почтительным. Всегда.
Марина смотрела на меня долго, очень долго. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которой матушка награждала меня за хорошие ответы у доски.
— Хорошо, Илья. Я принимаю твоё служение. Ты молодец, что решил стать лучше. Что решил почитать женщин. Многие мужчины до этого не доживают.
Она протянула мне руку.
— Целуй.
Я взял её руку в свои и почтительно прикоснулся губами. Кожа была нежной, тёплой, пахла духами.
Но мне этого было мало. Я поднял глаза.
— Госпожа сестра... — сказал я несмело. — Позволишь ли... рука — это хорошо. Но рабу... рабу лучше целовать Госпожам ноги.
Марина замерла. Потом вдруг рассмеялась — звонко, удивлённо, но не обидно.
— Ах ты, хитрец! — воскликнула она. — Ну надо же! Целовать ноги! Право слово, Илья, ты меня удивляешь всё больше и больше.
Но она не отняла руки. Не отшатнулась. Наоборот — шагнула назад, чуть приподняла подол платья и выставила вперёд маленькую ножку в изящной туфельке.
— Что ж, — сказала она с усмешкой. — Рабу действительно лучше целовать Госпожам ноги. Целуй, Илья.
Я склонился ниже и прижался губами к лакированному носку её туфельки. Я целовал и чувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которое я испытывал только перед Варварой. Только теперь оно было другим: более чистым, более светлым, может быть, более родным.
— Довольно, — сказала Марина, когда я поцеловал туфельку в третий раз. — Хватит на сегодня. Вставай.
Я поднялся, но глаза держал опущенными.
— Ты хороший брат, Илья, — сказала Марина неожиданно мягко. — Я рада, что ты стал таким. И я... я буду тебе хорошей Госпожой. Обещаю.
Она коснулась рукой моей щеки — легко, почти невесомо,
Большие деньги + Секс = Любовь