— Ступай. И помни: теперь у тебя две Госпожи в этом доме. Маменька и я. Служи нам верно.
Я поклонился и вышел.
В коридоре меня шатало, как пьяного. В голове кружились мысли, сердце колотилось, но на душе было светло и чисто. Сестра приняла меня. Сестра стала моей Госпожой. Теперь нас было трое — матушка, Марина, Варвара... и я, их счастливый раб.
В эту ночь, стоя на коленях в каморке Варвары и омывая Её ноги, я рассказал ей о разговоре с сестрой.
— Хорошо, — кивнула Варвара. — Очень хорошо. Чем больше Госпожей, тем смиреннее раб. Так и должно быть.
— Я счастлив, Госпожа, — прошептал я, целуя Её ступни.
— Это только начало, — услышал я в ответ. — Самое главное — впереди. Первая публичная порка. Там и проверим, насколько ты готов.
Я вздрогнул, но не от страха. От предвкушения.
Месяц пролетел как один день. Нет, не так — месяц тянулся бесконечно долго, и каждый день его был наполнен особым, томительным ожиданием. Я жил от утра до вечера, от вечера до утра, считая часы, оставшиеся до той субботы, когда свершится то, чего я одновременно и страшился, и желал всем сердцем.
Вёл я себя безупречно. Даже более чем безупречно.
Каждое утро, едва проснувшись, я шёл к матушкиной спальне и ждал у двери, пока она выйдет. Когда дверь открывалась, я опускался на колени и целовал ей руку.
— Здравствуй, маменька. Как почивали? Не нужно ли чего?
Матушка сначала удивлялась, потом привыкла, а потом стала принимать это как должное. Иногда она останавливалась, клала руку мне на голову и говорила:
— Умница, Илья. Растёшь.
Для меня эти слова были лучшей наградой.
С Мариной было сложнее — и проще одновременно. Она быстро вошла во вкус своего нового положения. Теперь, когда я заходил к ней в комнату (всегда по стуку, всегда с разрешения), я опускался на колени у порога и ждал.
— А, раб явился, — говорила она с усмешкой. — Подойди.
Я подползал на коленях к её столику, и она протягивала мне ногу. Я целовал её туфельку — сначала правую, потом левую. Иногда, если была в хорошем настроении, позволяла поцеловать и щиколотку.
— Хороший брат, — говорила она, и в голосе её звучало довольство. — Все бы мужчины такими были.
Однажды, когда я целовал её туфли, она вдруг спросила:
— А тебе не обидно, Илья? Вот так — ползать передо мной на коленях?
Я поднял на неё глаза.
— Ты женщина, Марина. Ты всегда выше меня, независимо от возраста. Это не обида — это радость.
Она покачала головой, но улыбнулась.
— Чудак ты. Но хороший чудак. Продолжай.
И я продолжал.
***
С Варварой всё оставалось по-прежнему — субботние ночи, тёплая вода в тазу, Её ноги в моих руках, поцелуи и тихие разговоры при свече. Но теперь добавилось нечто новое: подготовка к главному событию.
За три дня до назначенной субботы матушка призвала меня к себе.
— Илья, — сказала она, откладывая вязание. — Розги для твоего наказания должны быть свежими. Не те, что в чулане лежат, засохшие, а настоящие, берёзовые, хорошо вымоченные. Ступай в сад, нарежь сам. Варвара тебе покажет, какие выбирать. И чтобы к вечеру пятницы были готовы.
У меня перехватило дыхание. Самому нарезать розги — для собственной порки! Это было выше всяких ожиданий.
— Слушаюсь, маменька, — только и смог вымолвить я.
Варвара ждала меня в саду, у старой берёзы, что росла у самой ограды. В руках у неё был садовый нож и верёвка.
— Ну что, раб, — усмехнулась она, когда я подошёл. — Будешь орудия своего наказания готовить. Нравится?
На последней парте