целуй и ступай. Завтра трудный день. Тебе понадобятся силы.
Я поцеловал её ноги в последний раз и вышел в темноту коридора. В голове шумело, сердце колотилось, но на душе было удивительно спокойно.
Завтра. Завтра всё свершится. И я стану ещё на шаг ближе к тому, кем должен быть.
***
Суббота наступила серым, но тихим днём. С утра в доме стояла непривычная суета — Настасья носилась с чашками, буфетчик протирал серебро, матушка отдавала распоряжения то на кухню, то в гостиную. Я сидел в своей комнате, стоя на коленях перед иконой — не столько молился, сколько пытался унять дрожь в коленях.
К двум часам начали съезжаться гости.
Первой прибыла тётушка, матушкина сестра, Вера Николаевна — полная, важная дама с громким голосом и привычкой всех поучать. С ней две кузины: Оля, шестнадцати лет, темноволосая и серьёзная, и Наталья, пятнадцати, смешливая и вертлявая.
— Анна, ну и затея у тебя! — гремела тётушка в прихожей. — Письмо твое получила — глазам не поверила! Публичная порка! В наше время!
— В наше время, сестрица, — спокойно отвечала матушка, — мужчины распустились до невозможности. Пора возвращать порядок.
Вскоре подкатила карета Воронцовых. Графиня Елена Петровна, худая и величественная, с тремя дочерями: Анной (семнадцать лет), Софьей (шестнадцать) и младшей, Екатериной (пятнадцать). Девушки были в светлых платьях, с локонами и лентами, и щебетали, как птички, пока их мать обменивалась с моей светскими любезностями.
Я видел всех через щёлку в двери своей комнаты, и сердце моё колотилось где-то в горле. Семь женщин. Семь Госпожей будут смотреть на моё унижение. Семь пар женских глаз увидят меня голым под розгами.
Варвара зашла ко мне за полчаса до назначенного времени. Она была в строгом тёмном платье, волосы убраны под наколку, в руках — приготовленные розги, которые я сам нарезал в саду.
— Готовься, — сказала она негромко. — Сто розог. Матушка велела не жалеть.
— Я готов, Госпожа, — ответил я, чувствуя, как внутри всё холодеет и горит одновременно.
— Тогда идём. Пора.
В гостиной было торжественно и страшно.
Посередине комнаты, на том самом месте, где обычно стоял круглый стол с журналами, теперь возвышалась специальная лавка — длинная, низкая, обитая тёмной кожей. У неё были покатые края и ремни по бокам — чтобы пристёгивать наказуемого, если он слишком рвётся.
Вдоль стен, полукругом, стояли кресла и стулья. В них уже расположились приглашённые дамы.
Матушка сидела в центре, в своём любимом кресле с высокой спинкой — как королева на троне. Рядом с ней — тётушка Вера Николаевна, справа — графиня Воронцова. Девушки — мои кузины Оля и Наталья и три сестры Воронцовы — разместились чуть поодаль, на стульях, и смотрели на меня с живым, жадным любопытством.
Марина стояла у окна, скрестив руки на груди. Она поймала мой взгляд и чуть заметно кивнула — ободряюще или приказывая, я не понял. Но в глазах её горел тот самый огонёк, который я видел, когда целовал её туфельки.
Варвара замерла у лавки, с розгами в руках, прямая как струна.
Матушка поднялась с кресла, и в гостиной наступила тишина.
— Дорогие гости, — начала она своим низким, властным голосом. — Я пригласила вас сегодня не на пустое чаепитие. Я пригласила вас на зрелище поучительное и, смею надеяться, полезное для воспитания наших дочерей и племянниц.
Она обвела взглядом собрание, задержалась на девушках.
— Мы живём в новое время. Время, когда женщина должна занять подобающее ей место — место Госпожи, место повелительницы. Патриархат, когда мужчина считал себя главой семьи, уходит в прошлое. Но для того, чтобы мужчины приняли новый порядок, чтобы они знали своё место и
Трах в попку