выдохнул я, чувствуя, как внутри всё замирает от странной смеси стыда, страха и сладкого предвкушения.
— Тогда смотри и запоминай, — Варвара подошла к берёзе, провела рукой по свисающим ветвям. — Розги должны быть ровные, без сучков. Видишь вот эту? — Она указала на тонкий, гибкий прут. — Хорошая. Гнётся, но не ломается. Такая и хлещет больно, и след оставляет красивый.
Я смотрел на её руки, на то, как она выбирает ветви, отбрасывая кривые и сучковатые, как связывает их в пучки. Дышал я часто и глубоко, как после бега.
— А эти, — она показала на более толстые прутья, — для особых случаев. Если провинился сильно. Ими больнее, они рубят, а не стегают. Тебе, я думаю, такие не понадобятся. Ты у нас послушный.
— Я постараюсь всегда быть послушным, Госпожа, — ответил я, берясь за нож.
Мы нарезали три добрых пучка. Варвара показывала — я резал. Каждый срез отдавался во мне дрожью. Я готовил то, что через несколько дней будет плясать по моей заднице, оставляя красные полосы. И от этой мысли дыхание сбивалось, а руки начинали дрожать.
— Ты чего трясёшься? — спросила Варвара, заметив моё состояние.
— Не знаю, Госпожа. Волнуюсь.
— Волнуйся, — кивнула она. — Это правильно. А знаешь, что я тебе скажу, Илья?
— Что, Госпожа?
Она присела на садовую скамью, жестом велев мне опуститься на колени рядом. Я повиновался.
— У нас в посёлке, откуда я родом, — начала она задумчиво, — парней секли до самого совершеннолетия. Матери секли, бабки, тётки. Это считалось правильным воспитанием. Чтобы не зазнавались, чтобы знали своё место.
Она помолчала, глядя куда-то вдаль, поверх садовых деревьев.
— А когда женились, то часто жёны продолжали. Не все, конечно, но многие. Моя тётка, например, своего мужа регулярно порола. И знаешь, что она говорила?
— Что? — прошептал я.
— Если жена порет мужа — значит, любит. Значит, заботится о нём. Хочет, чтоб он был хорошим, послушным, верным. А муж, если умный, это понимает и благодарен бывает.
Она перевела взгляд на меня.
— Так что ты, Илья, когда женишься, обязательно попроси жену, чтобы продолжала тебя пороть. Не для боли — для порядка. Для мира в семье. Чтобы ты помнил всегда, кто главнее. Понял?
— Понял, Госпожа, — ответил я, чувствуя, как слова её западают глубоко в душу. — Я так и сделаю. Обязательно.
— То-то же, — Варвара удовлетворённо кивнула. — А теперь неси розги в чулан, в ведро с водой поставим. Пусть вымачиваются до субботы. Чем мокрее, тем больнее.
Я взял пучки и понёс, чувствуя их вес — не физический, а какой-то другой, символический. Я нёс своё наказание. Своё очищение. Свою любовь к женщинам, выраженную в этих тонких, гибких прутьях.
В чулане, опуская розги в ведро с холодной водой, я вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Глупо, счастливо, немного безумно. Варвара стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня.
— Нравится? — спросила она.
— Да, Госпожа, — ответил я честно. — Очень.
— Чудак, — усмехнулась она, но в глазах её светилось тепло. — Ладно, идём. Вечером, как всегда, жду.
— Приду, Госпожа.
Вечером, стоя на коленях в её каморке и омывая её ноги, я чувствовал себя абсолютно счастливым. Месяц ожидания подходил к концу. Завтра была суббота.
— Боишься? — спросила Варвара, глядя на меня сверху вниз.
— Боюсь, Госпожа, — признался я, целуя её ступню.
— И правильно. Страх — часть служения. Но помни: всё, что делают с тобой женщины, — во благо. Мы хотим сделать тебя лучше. Чище. Достойнее.
Присоединение