огонь необузданной сексуальной энергии в нужное русло, и обратить его в безумие плоти.
Это было бы нечто. Шедевр. Настоящая, первобытная стихия в постели. Он представил на секунду, как её ярость переплавится в жадный, ненасытный голод, и её тело уже по собственной воле, будет извиваться под ними в такт их общему, животному ритму.
Эта запретная и невероятно соблазнительная картина заставила его и так возбужденный член, вздыбиться с новой силой. Цена такой победы казалась ему теперь неизмеримо выше любого другого наслаждения.
И чтобы раздавить её бунт в зародыше, ему пришлось действовать по накатанной схеме. Он должен был смешать её с грязью. Доказать ей на языке её же собственной плоти, что она прирожденная шлюха. И заодно сыграть на тщеславии красавицы, привыкшей быть центром вселенной. На её глупом желании быть королевой в любой ситуации.
Свободной рукой он скользнул под край её бесполезного топа, нащупал напряжённый, затвердевший сосок и с силой сжал его, выкручивая между большим и указательным пальцами, чтобы вырвать у неё стон, крик или любой другой звук, кроме её молчаливого презрения.
— Нормально, нормально, — с напускным, глумливым наслаждением рассмеялся Димон. — Всё идёт по плану. Скоро вся её дурацкая злость наружу выйдет. Правда ведь, Лика?
Он пригнулся к её уху, и его голос наполнился грязным, сладким ядом, отчего его слова звучали в тысячу раз похабнее.
— Признайся, тебе же нравится, когда на тебя столько мужиков смотрят? Когда они все такие возбуждённые тобой. Ты же всегда этого хотела. Быть в самой гуще. Ну так смотри.
Он заставил её посмотреть на Сергея с его членом плотно обхваченным её ртом, на дрочащего и не отрывающего от неё блестящих глаз, Пашу.
— Все смотрят. Все тебя хотят. И ты... — его пальцы, лежавшие у неё на груди, резко рванули вниз тонкую ткань бикини, обнажив на мгновение тёмный, влажный сосок, —... ты уже вся мокрая, шлюха. Я чувствую, как у тебя там всё дрожит. Вот она, твоя корона, сучка. Носи на здоровье.
Но Лика сдержала стон. Он застрял у неё в горле, превратившись в горячий, беззвучный ком. Всё её тело вздрогнуло и судорожно сжалось от его слов, как от электрического разряда.
Физическое отвращение, поднимавшееся из глубины желудка, столкнулось с волной запретного, постыдного удовольствия от этой тотальной, животной силы, которой она не могла противостоять, и которая почему-то заставляла её влагалище предательски сжиматься.
Она инстинктивно попыталась откинуться, сделать хоть какое-то движение, чтобы вырваться из этого плена ощущений, но хватка Димона на её бёдрах была подобна стальным тискам.
Его пальцы по прежнему лежали на её соске, но уже не выкручивали, а лишь умеренно сдавливали его. Он делал это с расчётом, наблюдая, как под давлением сосок становится ещё твёрже, посылая новые, противоречивые сигналы в её воспалённое сознание.
Димон изучал её, как сложный механизм, выискивая кнопку, которая переключит её ярость на что-то более послушное.
Паша, не в силах больше просто стоять и надрачивать, сделал два тяжёлых шага вперёд. Он встал сбоку от неё, и его огромный, кривоватый член теперь болтался в сантиметрах от её щеки.
— Моя очередь скоро, — прохрипел он. — Эту злую морду хорошенько вымыть надо, чтобы знала, как со старшими разговаривать.
Его маленькие и блестящие, глаза как у кабана, метались от её лица, искажённого гримасой ярости и унижения, к тому месту, где её губы, перепачканные слюной и смазкой, с тем же остервенением, работали над Сергеем. Он смотрел, как напрягаются мышцы её челюстей, и тонкие блестящие нити слюней вытекают из уголков её рта.
— Чё, Серега, — сипло спросил Паша. — Кусает? Чувствуешь, как эта злюка зубами
Застал в душе