Девочки прыгали до дрожи в ногах. Без трусиков ощущение было дико непривычным: прохладный воздух зала постоянно касался самых чувствительных мест, обдувал влажные письки, заставляя их невольно сжиматься и снова раскрываться. Каждая из них чувствовала эту пустоту между ног, это лёгкое, щекочущее дуновение, которое жгло сильнее любого физического удара. При каждом прыжке они ощущали, как их голые попки и киски полностью открываются взгляду физрука — и от этого по телу пробегали волны жгучего стыда, смешанного с чем-то странным, горячим и запретным.
— Мы… мы уже можем одеться? — пропыхтела Катя, на секунду остановившись и пытаясь обеими руками натянуть край футболки вниз, чтобы хоть немного прикрыть свою пухлую, уже заметно влажную киску. — Мы же доиграли… пожалуйста…
Палыч медленно перевёл на неё тяжёлый взгляд и усмехнулся — медленно, почти ласково, но в этой усмешке не было ни капли жалости.
— Одеться? — переспросил он, поднимаясь с матов. — Нет, девочки. Вы ещё не заслужили одежду. Одежда — это привилегия тех, кто умеет играть по-настоящему, кто держит дисциплину и показывает результат. А вы пока — просто кучка голых, потных, неумелых дилетанток, которые думают больше о своих письках, чем о мяче.
Он неторопливо прошёлся вдоль строя, останавливаясь за спинами девочек. Теперь он видел их сзади: как пот стекает по ложбинкам между ягодиц, как дрожат напряжённые бёдра, как при каждом движении попки слегка расходятся, открывая всё самое сокровенное.
— Посмотрите на себя, — сказал он, обводя рукой зал. — Вы сейчас выглядите именно так, как играете: голо, нескладно, жалко и беспомощно. Пока я не увижу в ваших движениях настоящей силы, пока вы не перестанете думать о том, как выглядит ваша голая киска, и не начнёте думать только о прыжке и о победе — будете оставаться точно в таком виде. Без трусов. Без штанов. С голыми письками и попками напоказ.
Он остановился прямо перед Стасей. Та тяжело дышала, грудь под мокрой майкой вздымалась, а футболка едва прикрывала верхнюю часть её гладкого лобка, оставляя всю бритую киску полностью открытой. Стася смотрела ему прямо в глаза — с жгучей ненавистью, смешанной со слезами унижения.
— Стыдно, Стася? — тихо, почти интимно спросил он, наклоняясь чуть ближе. — Хорошо. Стыд — это отличный учитель. Он выбивает дурь из головы быстрее любой нотации. Пусть он жжёт тебя между ног, пока ты не научишься прыгать так, как надо.
Палыч резко выпрямился и вскинул свисток.
— Ещё три подхода по двадцать прыжков каждый! Руки за голову! Живо! И не дай бог я увижу, что кто-то пытается прикрыть свою киску или попу. Ноги шире! Прыжок — выше!
Двенадцать пар рук послушно поднялись за голову, полностью открывая животы, гладкие лобки и беззащитные письки под ярким светом ламп. Футболки задрались ещё выше, почти до самых маленьких грудей. Мелькание голых кисек возобновилось с новой, ещё более откровенной силой: при каждом прыжке розовые складки раскрывались, влажная плоть блестела, ягодицы расходились, показывая тугие, сморщенные розовые колечки анусов.
Виктор Палыч вернулся на своё место на матах, широко расставил ноги и продолжил наблюдать. Его взгляд медленно, с явным наслаждением скользил по мелькающим обнажённым телам, по стекающим каплям пота, по дрожащим бёдрам и раскрывающимся юным писькам.
— Выше! Шире! Работайте! — командовал он, и в его голосе теперь явно звучало глубокое, тёмное удовлетворение. — Пока не научитесь прыгать как следует — останетесь голыми. И я буду наслаждаться этим зрелищем столько, сколько понадобится.
Девочки прыгали, всхлипывая от усталости и стыда, а их голые письки продолжали мелькать перед его глазами —
Чёрные Розы: день совершеннолетия