в одних только коротких мокрых футболках. Футболки едва-едва доходили до верхней линии лобков, оставляя полностью открытыми гладкие попки, тонкие талии и беззащитные, юные письки. Кто-то ещё инстинктивно пытался свести колени, кто-то прикрывал пах одной ладошкой, но Палыч резко скомандовал:
— Ноги на ширине плеч! Руки за спину! Смирно!
Они встали в два неровных ряда. Двенадцать пар голых ног. Двенадцать обнажённых попок разной формы и степени зрелости — от узких, почти мальчишеских до уже округлых, женственных. Двенадцать юных кисок, открытых взглядам: гладкие и брито, с лёгким пушком, с аккуратными стрижками, с нежными розовыми складками, некоторые уже слегка влажные от пота и странного, непривычного возбуждения. Воздух в зале стал тяжёлым, густым от запаха разгорячённых девичьих тел, пота и лёгкого, едва уловимого аромата возбуждённой плоти.
— Вот теперь вы настоящая команда, — тихо, почти ласково произнёс Палыч, медленно проходя вдоль строя и задерживая тяжёлый взгляд на каждой открытой киске, на каждой гладкой попке. — Теперь вам нечего прятать друг от друга. Вы все равны. Голые, потные, одинаковые перед игрой. И теперь… — он хищно улыбнулся уголком рта, — мы начнём настоящий урок.
Он отложил мяч в сторону.
— Мячи в сторону. Будем отрабатывать прыжки. Все вместе. И я хочу видеть, как вы работаете ногами по-настоящему. Шире! Выше! Без всякого стеснения!
Он свистнул.
Двенадцать голых поп одновременно взметнулись вверх в первом синхронном прыжке. Юные письки на мгновение полностью раскрылись в воздухе — розовые, влажные, дрожащие. Футболки задрались, обнажив животики и нижнюю часть грудей. Когда они приземлились, шлепок двенадцати пар босых ног по паркету прозвучал как один мощный удар.
Палыч смотрел на них с удовлетворением.
— Ещё раз! Выше! И не думайте о том, как вы выглядите. Думайте только о прыжке!
Второй прыжок. Третий. Четвёртый…
Зал наполнился шлепками голой кожи, тяжёлым дыханием и тихими, невольными стонами от напряжения. Двенадцать юных, полностью обнажённых ниже пояса тел работали в едином ритме, и стыд наконец уступил место чему-то новому — дикой, горячей, почти первобытной энергии.
Зал наполнился глухими, ритмичными шлепками босых ступней по паркету и тяжёлым, прерывистым дыханием двенадцати разгорячённых девчоночьих тел.
С каждым прыжком короткие мокрые футболки безжалостно задирались вверх, полностью оголяя всё, что ещё секунду назад хоть как-то прикрывалось. Это было непрерывное, хаотичное мелькание юных писек: розовые, нежные складки, которые то сжимались, то слегка раскрывались в воздухе, гладкие холмики лобков, блестящие от пота, и беззащитные, подрагивающие ягодицы, которые расходились при каждом приземлении, показывая всё до последней ложбинки.
Виктор Палыч удобно устроился на стопке матов, широко расставив мощные ноги и положив тяжёлые ладони на колени. С этой низкой точки обзора ему открывалась полная, неприкрытая картина. Его взгляд стал тяжёлым, маслянистым, почти хищным. Он не просто наблюдал за уроком — он жадно впитывал каждую деталь: как при прыжке у Стаси её гладко бритая киска полностью раскрывается, показывая нежную розовую щель и маленький набухший клитор; как у Иры при приземлении её аккуратные, почти детские губки плотно сжимаются, а между ними на мгновение появляется влажный блеск; как у Кати пухлые внешние губы слегка расходятся, обнажая более тёмную, влажную внутреннюю плоть. Пот стекал по их бёдрам, капал с гладких попок, собирался в ложбинках между ягодиц.
Он наслаждался. Наслаждался их стыдом, их беспомощностью, тем, как они пытаются сохранять хоть каплю достоинства, прыгая с голыми кисками напоказ.
— Выше! — командовал он низким, вибрирующим от скрытого удовольствия голосом. — Стася, не халтурь! Я почти не вижу работы ягодиц. Ира, ноги шире при приземлении! Ты не в пансионе для благородных девиц, раздвигай бёдра, как следует! Катя, попу не расслабляй —
Вот такая история