Дождь начался ещё ночью. Стекло в моей комнате запотело так, что двор напоминал молочную яму. Проснулся от того, что в горле пересохло.Отца нет. Тапки у порога одни. На кухне пахнет вчерашним супом и сигаретным пеплом, который он стряхнул мимо банки.Я стою под душем минуты три. Вода тёплая, серая. Стекает по ключицам, по животу. Плечи уже не пацанские проступают мышцы, когда тянешься за полотенцем. Но рёбра всё равно видно, если втянуть воздух.
Вытираюсь. Встаю к зеркалу над раковиной. Короткая стрижка, мочки ушей торчат. Лицо обычное: не злое, не доброе.Одеваюсь быстро. Толстовка, джинсы, кроссовки с грязными шнурками. Собираю рюкзак по памяти тетрадки в клетку, пачка «Бонда», зажигалка. Завтрака не будет.
Перед выходом чешу яйца через ткань трусов. Не потому что хочется. Просто привычка. Рука сама лезет.В телефоне Инста пустая, ВК молчит, в Телеге только канал с мемами про школу. Никто не написал. Ну и хер с ним.
Дождь лупит по козырьку подъезда. На остановке мокрая скамейка. Сажусь. Жду свою маршрутку. В голове никаких стихов. Только чувство, что внутри всё ещё спит. И под рёбрами как будто кто-то налил свинца. Переезд это не романтика. Это когда ты грузишь три пакета в багажник отцовского «Логана» и больше никогда не видишь мать. Она выбрала индуса. Какого-то дядьку с канала про йогу. Я даже зла не держу. Просто теперь я здесь.
Поселок на пятьдесят тысяч. Отшибище. Дома серые, остановки пьяные. Квартира от бабки старые обои, скрипучий пол, запах нафталина. Я тут уже шесть месяцев учусь. В конце года Москва. Если сдам. В школе я ни свой, ни чужой. Не хулиган, не ботан. Троечник. Просто существую.
Федя появился сам. Сидел за мной на географии. Тихий, скромный. Ростом и весом почти как я -может, чуть плотнее. Говорит негромко, глаза в пол. Сначала я думал овощ. Потом понял: он просто не хочет лишнего внимания.
Потому что его семья это тема.
Отца нет. Пропал. То ли ушел, то ли умер, то ли сел. Федя не говорит. Но любит мать и сестру так, что это видно даже в том, как он молчит.
Сестра Аня. Ей, говорят, девятнадцать. Раньше она была звездой поселка. Такая, что у всех пацанов в трусах становилось мокро. И у девок тоже. Федя мне показывал фото раз с телефона, старенькое. Лицо красивое, губы надутые, глаза хитрые.
Но теперь её нет. Сторчалась. Слухи такие:
— Её сняли на камеру в туалете «Галактики» (это местный клуб).
-Она делала минет троим сразу. За порошок.
-Её брали в машине прямо у школы, ночью, кто-то скинул видео в Телегу.
Теперь она шлюха. Подстилка. Дырка с ногами.
Федя, когда кто-то это говорил при нём, просто сжимал ручку. Ничего не отвечал. Я его за это уважал.
Но главное -не Аня. Главное -мама.
Мария Николаевна.
Я её не видел ни разу. Даже мельком. Федя никогда не звал к себе. Но в школе про неё говорили такое, что у меня чесались уши.
— У неё каре, смуглая кожа, фигура как у бабы из журнала.
-Она носит короткие халаты без белья.
-Её видели в душевой на пляже, когда она мыла сиськи.
-Она спала с физруком. И с завхозом. И с двумя одиннадцатиклассникам сразу.
Самый жирный слух: Мария Николаевна приходила в школу на родительское собрание в обтягивающем платье без трусов. И когда села на стул, кто-то из пацанов заглянул и увидел пизду. Голую. Просто так.
Федя из-за этого огребал. Старшаки подкалывали, дразнили. Он терпел. Я тоже молчал. Потому что лезть в это только хуже.Но однажды я узнал правду. Не слух, а настоящую правду про Марию Николаевну. И она меня вывернула.
Людка-соседка