Переезд в Спальный Крюк был похож на падение в колодец. Комната, которую я сняла за гроши, находилась на последнем этаже полуразрушенного дома. Одно окно, заляпанное грязью, выходило на глухую кирпичную стену соседнего здания. Сквозняк гулял по щелям в раме. Запах — сырости, старой штукатурки и чужого отчаяния.
Я принесла два чемодана: один с книгами, самыми необходимыми, остальные пришлось продать букинисту, второй — с одеждой и немногочисленными личными вещами. Поставила их в угол. Села на краешек кровати. Пружины жалобно заскрипели.
Именно здесь, в этой каменной коробке, меня впервые за последние годы накрыл настоящий, животный страх. Не абстрактная тревога, а физическое ощущение опасности. Как во время войны. Как будто земля уходит из-под ног, и падение будет долгим, бесконечным, пока не разобьёшься о самое дно.
Я завела тетрадь. Стала записывать каждую трату.
*Хлеб — 2 сикля.*
*Сыр (самый дешёвый) — 5 сиклей.*
*Яйца (полдюжины) — 3 сикля.*
*Свеча (одна, будет гореть три вечера) — 1 сикль.*
Ела один раз в день. Обычно утром. Готовила на крошечной горелке, которая горела так слабо, что кипячение воды для чая занимало двадцать минут. Чаще ела холодное. Вареное яйцо. Салат из сезонных овощей. Сухари. Иногда — яблоко, купленное на последние кнаты.
Я научилась заворачивать половинку булки в салфетку, чтобы съесть её на следующий день. Научилась растягивать кусочек сыра на три приёма пищи. Научилась пить теплую воду, когда хотелось чая, потому что чайные листья стоили денег.
По ночам я лежала на жёстком матрасе, укрывшись единственным тонким одеялом, и смотрела в потолок. Трещины на штукатурке складывались в причудливые узоры. Иногда мне казалось, что это карты — карты неизведанных земель, куда я забрела и не могу найти дорогу назад.
Я думала о Роне. Не с тоской, а с легким чувством вины и облегчения одновременно. Вины — потому что причинила ему боль. Облегчения — потому что больше не слышу его упрёков, не ловлю на себе его ревнивый взгляд.
Думала о Молли, о её полных гнева глазах. «Ты разбила сердце моему сыну».
Думала о Гарри. О том, как он стоял в дверях, разрываясь между мной и своей новой жизнью.
Но больше всего думала о будущем. О том, что деньги кончатся через месяц. Два, если буду есть через день. А потом — что? Улица? Голод? Смерть?
Однажды ночью, когда холод пробирался сквозь одеяло и заставлял зубы стучать, я встала, подошла к своему чемодану. На самом дне, под стопкой белья, лежала небольшая шкатулка. Я открыла её. Внутри, на бархатной подушке, лежал Орден Мерлина первой степени. Золотая звезда с рубином в центре. Награда за подвиги, за храбрость, за верность.
Я взяла его в руки. Металл был холодным. Тяжёлым. Когда-то эта тяжесть была почётной. Теперь она была просто весом бессмысленного металла.
Я не плакала. Слёзы казались непозволительной роскошью. Я просто сидела на полу, в холодной комнате, сжимая в руке символ всего, чем я когда-то была. И чего больше не было.
Распад был завершён. От Гермионы Грейнджер осталась оболочка — голодная, замёрзшая, загнанная в угол. А впереди была только тьма и необходимость как-то выжить в ней.
В ту ночь я впервые подумала о том, что, возможно, гордость — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. И это осознание было страшнее любого дементора.
Глава вторая
Неделю спустя я стояла перед зеркалом в своей каморке в Спальном Крюке и пыталась придать своему отражению хоть какое-то подобие нормальности. Это была безнадёжная затея. Карие глаза казались двумя потухшими угольками на бледном, исхудавшем лице. Длинные каштановые волосы висели безжизненными прядями — магические шампуни и бальзамы были теперь недоступной роскошью. Я
Девочки