вытекает из меня. Моё лицо всё ещё было липким и стянутым. Что я чувствовала? Стыд? Да, где-то на задворках. Но его заглушало другое — глухое, изумленное признание. Я только что испытала один из самых сильных оргазмов в своей жизни. С Кормаком Маклаггеном. Самовлюбленным, недалеким Кормаком. И это не было частью шоу. Это случилось со мной. С Гермионой. И, что самое странное, в этом не было ничего ужасного. Была только усталость и странное, щемящее сожаление, смешанное с физическим удовлетворением.
— Ну что ж, — сказал Кормак через десять минут, поднимаясь с кровати и начиная одеваться. Его голос снова стал деловым, почти дружелюбным. — Думаю, на сегодня все.
Он подошёл к туалетному столику, поправил волосы, стал застегивать рубашку, повязывать галстук, глядя на наше отражение в зеркале — его, безупречно одетого, и меня, лежащую на смятой кровати с залитым спермой лицом и размазанным макияжем.
— Знаешь, Грейнджер, — продолжил он, не оборачиваясь. — Ты совершила ошибку. Не сейчас. Тогда. Со мной тебе было бы лучше, проще. Я бы никогда не психовал из-за твоих заумных книжек и министерской карьеры. Наоборот. Жена-умница, уважаемый чиновник — это солидно. Престижно. Я бы даже гордился. Ты могла бы спокойно заниматься, чем ты там занималась в Министерстве, пока я строю бизнес. У меня, кстати, дела идут отлично. Контракты на поставку мётел и спортивного снаряжения по всей Британии, договоры с парой команд, открываю магазин в Хогсмиде. Деньги водятся. Ты бы ни в чём не нуждалась.
Он повернулся ко мне, опёрся о столешницу.
— А этот твой Уизли... что он тебе дал? Ревность? Выводок надоедливых родственников? И в итоге они вышвырнул тебя на улицу, буквально. Я слышал, что тебя уволили. Долбоебы. Ты была единственным человеком с мозгами во всем Министерстве.
Он видимо заметил в моих глазах удивление, потому продолжил:
— Что, думала я слишком тупой, чтобы оценить твои мозги? А я не тупой. Я, конечно, не понимаю, зачем ты тратила свое время на возню с министерскими дебилами, но это твое дело. А я простой человек с простыми желаниями. Зато я всегда знаю, чего хочу и обычно добиваюсь этого. — Он пожал плечами. — А твой интеллект виден любому идиоту, даже рыжему. Только идиоты - его боятся и не знают, что с ним делать.
— А ты не боишься? — я и сама не знала, зачем участвую в этом диалоге. Если поступать рационально, то нужно быстрее его спровадить и пойти в душ. Но он заинтриговал меня. Он не пытался растоптать мой ум, а, кажется, даже... уважал его? В своем, маклаггеновском стиле.
— Я? Чего мне бояться? Я же великолепен! — теперь удивленным выглядел Маклагген.
— Ты все такой же самовлюбленный, — усмехнулась я. — И, кстати, Рон никогда не был идиотом. Он с нами прошел через всю войну. Думаешь, Орден Мерлина ему просто так вручили?
Маклагген закатил глаза.
— Я не самовлюбленный, я просто люблю себя, — рассмеялся он. — А за что там твоему Рону дали орден, я не знаю. Я не в курсе подробностей, так что тебе виднее. Но знаешь, что я думаю? Я думаю, вы бы справились и без него. Сколько я его знаю, он ни разу не произвел на меня впечатления хоть в чем-то. Я думаю, что его главным достижением была дружба с Мальчиком, который выжил. И знаешь что? Мне кажется, что он и сам так думает. И в этом его проблема.
Я, сама того не желая, стала размышлять над его словами. Маклагген, конечно, ничего толком не знает, и он неправ.
Десять писем. Часть I. Письмо третье