нищету и этот клуб разврата. Кормак смог показать мне альтернативную реальность. Реальность, в которой я не лежала бы здесь. И, что самое горькое, он был прав. В его простом, эгоцентричном мире для меня нашлось бы более почётное, более комфортное, более безопасное место, чем в сложном, неустойчивом, полном подводных камней мирке Рона Уизли.
Это было самое горькое осознание за весь вечер. Не то, что он использовал меня – в конце концов, он хорошо заплатил за это, я сама установила правила этой игры, жаловаться не на что. А то, что он был прав. И что где-то на параллельной линии жизни могла существовать Гермиона Маклагген, возможно, временами слегка раздраженная своим мужем, но имеющая успешную карьеру, живущая в чистом, просторном доме, с полной свободой и деньгами, и никогда в жизни не знавшая вкуса дешёвых консервов в жалкой комнате мотеля «Бристоль».
Я медленно поднялась с кровати. Тело ныло на удивление приятной усталостью. Мне нужно было помыться. Следующий клиент придет через два часа.
Глава одиннадцатая
После месяцев работы «Катарсиса» я поняла, что публичные выступления нуждаются в эволюции. Просто стриптиз, даже откровенный и виртуозный, уже не вызывал того шока, что в первые дни. Клиенты привыкли к виду моего обнажённого тела. Мне нужно было нечто, что ударило бы глубже, в самую суть. Не просто развратное зрелище, а церемония. Ритуал публичного, методичного уничтожения мифа о Гермионе Грейнджер.
Идея пришла сама собой, холодная и совершенная, как отточенное лезвие. Я назвала перфоманс «Деконструкция».
Это не был танец. Это была последовательность статичных поз. Поз, которые физически демонстрировали моё тело, выставляя напоказ каждую его функцию, и одновременно — языком слов уничтожали каждое из моих публичных достижений. Я репетировала перед большим зеркалом, с холодным, аналитическим интересом наблюдая, как моё отражение принимает одну унизительную позицию за другой. Никакой музыки. Только тишина и мой голос, перечисляющий то, что когда-то составляло мою гордость.
В ночь премьеры зал был полон как никогда. Шёпот, гулявший по рядам, был напряжённым, почти испуганным. Они слышали слухи. «Грейнджер готовит нечто... особенное». «Не просто раздевается...»
Я стояла за чёрным бархатным занавесом, совершенно обнажённая. Никаких блёсток, никаких намёков на театральность. Только тело. Моё дыхание было ровным, сердце билось спокойно. Внутри — привычная пустота, в которой плавали лишь чётко прописанные инструкции: поза, текст, следующая поза.
Я вышла на сцену. Освещение было не цветным, холодным, белым, безжалостным, как свет в операционной. Он выхватывал меня из темноты, делая единственным объектом во вселенной. На мгновение я замерла, дав зрителям вглядеться. Затем я начала.
Я развернулась к залу спиной и медленно наклонилась вперёд, не сгибая колен. Позвоночник вытягивался, пока кончики пальцев не коснулись пола. Затем я широко, намеренно неэлегантно, раздвинула ноги. В этой позе я была открыта полностью, выставлена на обозрение с самой унизительной, анатомической точки зрения. Я почувствовала, как холодный воздух касается самых интимных частей.
И тогда я заговорила. Мой голос, усиленный тихим волшебством, звучал ровно, монотонно, без интонаций:
— На выпускных экзаменах ЖАБА я получила высшие оценки по всем предметам.
Возвышенное содержание, произнесённое из позы, предназначенной для грубого использования. В зале повисла гробовая тишина.
Я выпрямилась и так же медленно опустилась в глубокий присед, до самого пола. Бёдра разведены максимально широко, колени в стороны. Я сцепила руки в замок на затылке, выпятив грудь вперёд. Поза была откровенно похабной.
—В течение Второй магической войны я, действуя в составе «Трио», занималась поиском и уничтожением крестражей Тёмного Лорда. Моя роль включала планирование операций и взлом защитных заклинаний.
Контраст между словами о войне и позой, в которой они произносились, был чудовищным. В зале кто-то нервно рассмеялся, но
Хочу втроем