При каждом шаге большая, сочная жопа колыхалась, перекатывалась под тонкой тканью, и было видно, как платье сковывает её, едва сдерживая эту роскошную тяжесть. Ягодицы были крупными, идеально круглыми, налитыми — они так и просились, чтобы их схватили, сжали, шлёпнули. При ходьбе они двигались с ленивой, чувственной тяжестью, и каждое движение кричало: «Возьми меня. Схвати крепче. Я создана для сильных рук».
Белоснежная, почти мраморная кожа, тонкие руки, узкое лицо с высокими скулами, небольшой горбинкой на носу и пухлыми губами, которые так и манили прикусить. Большие тёмные глаза. А вот глаза...
Вот где было всё.
Она улыбнулась — медленно, чуть криво, по-женски лукаво. Уголки губ приподнялись, в глазах вспыхнуло что-то озорное и игривое. Можно было утонуть в этих глазах, взгляд безумно глубокий как будто она читает твою душу и взаимно раскрывает свою. Но в них еле был уловим грусть, такое чувство она не получала того, что ей по-настоящему нужно.
Она смотрела мне прямо в лицо, не отводя глаз, и в этом взгляде было поговори со мной, задержись, мне скучно и грустно. Она сделала шаг ближе. Груди качнулись тяжело. Широкие бёдра качнулись следом, а попа — большая, сочная, обтянутая до предела — колыхнулась так откровенно, что платье натянулось ещё сильнее, подчёркивая каждую роскошную линию ягодиц.
— ...ой меня зовут Сабина, я очень рада познакомиться, — закончила она фразу и снова улыбнулась той самой улыбкой.
Я встал. Сердце стучало тяжело и низко. Во рту вдруг пересохло. Я протянул руку, пожал её ладонь — тёплую, мягкую, чуть влажную — и понял: этот ужин будет долгим.
Мы сели за стол. Сабина разливала салаты, Макс уже заметно покачивался, но всё ещё пытался быть хозяином. Я рассказывал о себе — о международных соревнованиях, о поездках за границу, о городах, которые видел только из окна автобуса или отеля. Сабина слушала жадно, не отводя глаз. Её большие тёмные глаза блестели, она слегка наклонялась вперёд, и при каждом движении её тяжёлые груди мягко колыхались под тонким платьем.
Макс почти не участвовал в разговоре. Он только поднимал рюмку и хрипло предлагал:
— Давай за тебя, Марат... Давай ещё по одной...
После четвёртого похода на балкон он уже еле стоял на ногах. Слова превратились в неразборчивое бормотание, тело кренилось в сторону. Я придерживал его за плечо, чтобы не рухнул прямо на перила. Когда мы вернулись в гостиную, Макс успел произнести только один тост. Выпил залпом, опрокинул рюмку и... рухнул лицом на стол. Через секунду раздался громкий, ровный храп.
Я впервые видел, как человек выключается так мгновенно — будто кто-то нажал кнопку.
Сабина в этот момент погрустнела ещё сильнее. Глаза заблестели от слёз, губы дрогнули. Я попытался разрядить атмосферу шуткой:
— Макс хороший парень... просто не умеет пить.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти болезненной. Мы вдвоём подняли тяжёлое тело Макса и перетащили его на диван в гостиной. Набросили одеяло. Сын уже спал в своей комнате.
Я встал, собираясь уходить. Воздух в квартире вдруг стал тяжёлым и неловким.
— Марат, подожди... — тихо остановила меня Сабина. — Как же так... Неудобно получилось. Вы даже чай не попили, мой пирог не попробовали. Останьтесь ещё немного, пожалуйста.
Я и сам не хотел уходить. Хотел остаться. Хотел смотреть на неё ещё и ещё.
— Хорошо, — кивнул я. — Тогда давай я помогу убрать со стола и по кухне. А потом попьём чай.
— Согласна! — она вдруг оживилась, и в голосе мелькнула искра веселья. — Собери всю посуду и неси на кухню.
За следующие полчаса мы вдвоём превратили квартиру в порядок. Мыли посуду, вытирали
писание путешественника на велосипеде по окрестностям Новой Каховки.