содержавшийся внутри. Она быстро смахнула капельки пальцем и облизнула его. Лёша стал свидетелем этой мимолетной горячей сцены, от которой у него перехватило дыхание. По злой иронии, именно в этот момент в фильме наступил момент, когда вся музыка стихла, уступив место прерывистому дыханию и шелесту снимаемой одежды. Камера крупным планом фиксировала сплетение рук и дрожь кожи, создавая интимность, которая мгновенно заполнила их маленькую гостиную.
Поначалу в воздухе повисла неловкость. Парень почувствовал, как к лицу прилила кровь — это была странная смесь юношеского смущения и острого, взрослого осознания того, кто сидит рядом с ним. Мама чуть напряглась, но не отодвинулась. Напротив, её дыхание стало глубже и синхроннее с тем, что доносилась из колонок. Сын заметил как её грудь стала вздыматься чаще, подчеркивая пышные аппетитные формы. Чтобы скрыть волнение, он потянулся к бокалу, но его пальцы столкнулись с её рукой. На этот раз никто не отстранился. Контакт длился секунду, две, пока их пальцы не переплелись окончательно. Кожа к коже.
Она медленно повернула голову к нему. На её лице больше не было материнского спокойствия — в светлых глазах отражалось мерцание экрана и то самое “винное” томление, вырывавшееся на свободу.
— Фильм стал слишком... откровенным, — прошептала она, и её голос слегка дрогнул, выдавая нарастающее возбуждение.
— Дело не в фильме, — ответил сын матери. — Дело в том, что я весь вечер только и думаю о том, как это платье сидит на тебе.
— Милый, что ты говоришь...
Это смелое признание стало сигналом. Смущение испарилось, сгорев в пламени, которое нарастало в них. Его рука, до этого мирно лежавшая на её плече, переместилась к шее, а большой палец нежно очертил линию её нижней губы.
Она прикрыла глаза и издала тихий звук, который был одновременно и вздохом облегчения, и призывом. Её мягкое податливое тело само потянулось к нему. Парень почувствовал, как его ладонь скользит по изгибу её бедра, сминая складки платья, ощущая под ним жар и жизнь. Она неотрывно смотрела ему в глаза, пытаясь понять, блефует ли он. Но сын видел в них лишь негласное приглашение. Теперь между ними не было “просто ужина” или “просто ужина”. Была только нарастающая пульсация, предвкушение и осознание того, что их скромная квартира сейчас превратится в эпицентр самой фантастической ночи в их жизни.
Сын притянул мать к себе, и когда его губы коснулись её, это было медленно, почти тягуче. Поцелуй походил на первое знакомство с дорогим вином — осторожное, изучающее, раскрывающее букет. На губах матери чувствовалась терпкая сладость и тепло.
Она тихо выдохнула, попытавшись чуть отстраниться, её ладони уперлись ему в грудь.
— Подожди...мы не можем...Это неправильно — прошептала она, но её голос сорвался. В этом сопротивлении не было твердости, только последняя попытка сохранить благоразумие.
— Неправильно подавлять любовь. Не спорь с тем, что мы оба чувствуем. Ведь ты сама этого хочешь, мама. — парировал сын.
Его напор был мягким, но неумолимым. Под его уверенными ласками она почувствовала как последние капли льда внутри тают. Её руки, только что удерживающие его, скользнули вверх, зарываясь в его волосы, притягивая его ближе. Поцелуи стали глубже, жарче, превращаясь из дегустации в жадное утоление жажды.
Когда его руки начали более смело изучать линии её тела, женщина прерывисто вздохнула. Это платье, которое он так просил надеть, теперь казалось ей слишком тесным, слишком мешающим. Она чуть отстранилась, её глаза блестели в полумраке, а на щуках играл яркий румянец возбуждения.
— Оно... оно слишком плотное, — прошептала она, и в ее взгляде смешалась зрелая страсть и юная беззащитность. — Помоги мне... сними его.
Верная жена