минут назад их руки переплетались в нежности, так теперь он вёл её руку к члену, с тем, чтобы она сама его ввела в себя, чтобы горячее, толстое и длинное вошло во влажное, тесное и глубокое.
Часть 6. Дон Хуан
Потом был её рот, глубоко, до рвоты, и вкус его спермы, заполнившей всю носоглотку, были слёзы боли, унижения и. .. освобождения.
Он хлестал её по щекам и говорил:
– Perra... Pindonga... Mierda...[1]
А она в ответ кричала, теряя себя, превращаясь в другую и вовсе уже не Татьяну:
– Я блядь, я шлюха, еби, еби меня, твою ебаную пизду!
Потом она вылизывала его анус, входила в него языком. А он, смочив ее соками, растянув пальцами, входил в её анальную дырочку – больно, ужасно, но уже не было ничего, что её сдержало бы на границе «можно – нельзя», «хочу – должно». Скажи он сейчас – выйти на улицу голой и отдаться первому попавшемуся мужчине – сделала бы, не задумываясь ни на миг... И она уже плохо помнила и понимала – что было потом. Хуан слово вырвал её существо из оболочки и заставил жить другой жизнью, проживать нечто дотоле ей неизвестное и неизведанное.
Она перестала быть собой.
Под утро он надел ей на шею свой пояс, сказал, что она теперь его вещь, его собственность, рабыня и велел спать на полу, подле его постели, постелив некое подобие ложа, которое больше напоминало собачью подстилку. Разрешил прикрыться тонким покрывалом.
Таня долго лежала, приходя в себя. Сна не было.
«Что это было?» Она не находила ответа. «На что это похоже?» На алкоголь, наркотики, на любовь? И да, и нет. Но ещё на что-то, что не удавалось уловить... Произошедшее пугало и в то же время радовало Таню. Она вдруг поняла: депрессии не было! В эти минуты, часы она жила, жила!
Мысли путались, ремень и саднившее во многих местах её тело – грудь, промежность, анус, лицо – горели, напоминали о том, что с ними было.
А рядом мерно дышал Хуан. Или действительно Дон Хуан?
Она уловила внутри себя забытое желание – писать. Едва заметное на фоне других чувств и мыслей, оно, желание, как робкий росток лишь обозначилось несмелым всходом, одним лепестком из-под прелой листвы. «Завтра я открою ноутбук. Я сделаю это...»
Лишь под утро, с рассветом она с улыбкой на губах забылась глубоким сном. Впервые за многие недели она улыбалась во сне.
Татьяна с трудом проснулась через пару часов от холода и от того, что её дергали за ошейник.
– Снять или оставить? – спросил Хуан.
Он смотрел на неё, едва приходящую в себя, глазами того привлекательного и волнующего чувства мужчины, каким Таня увидела его впервые в Олимпосе. Как давно это было! И, кажется, не с нею. Она улыбалась, вглядывалась в его глаза. ..
– Снять.
Он отстегнул ремень, наклонился и нежно поцеловал Таню в лоб, потом в глаза. Сказал:
– Теперь уходи! Ahora vete!
Она не торопясь оделась, слегка привела себя в порядок и ушла. Не прощаясь.
Придя к себе в номер, услышала, как телефон сообщил о новом сообщении:
«Я улетаю. Благодарю тебя, донна Татиана. Оставим все, как есть. Дон Хуан». Короткая волна сожаления и жалости к себе, брошенной собачонке, которую приютили и тут же выбросили снова на улицу, пронзила её, но тут же ушла. Слишком короткой была связь, чтобы Хуан пророс в ней глубоко. Но то, что осталось после него – это новое, неведомое ей ранее состояние, чего она раньше в себе не знала и – росток вернувшегося желания.
Таня с трепетом ждала встречи со своим компьютером, своим мучителем, божеством, диктатором и эндорфином.
Я и моя девушка