И Машка отдернула руку. Наклонила лицо, смотрела исподлобья, смотрела виновато. «Как в детстве», вспомнилось Тане. Так же насупилась, сжала губы, вот-вот то ли заплачет, то ли огрызнется. Лисёнок.
– Я тебе чё, плохо делаю?
– Нет, нет, все хорошо, Машунь, – Таня потёрла грудь после Машкиный щипков. – Ты делаешь все хорошо, только... нам с тобой этого делать не надо, ни тебе, ни мне.
– Извини, ма. Может тогда... отдельно?
– Что отдельно?
– Ну, каждая сама. Ты же тоже уже завелась, я ж вижу
«Да что ж за день сегодня такой!» и Таня чуть заметно кивнула. Машка сразу же переменилась, голос звучал чуть суетливо.
– Тебе где удобней? На кровати?
Таня снова кивнула.
– Иди тогда туда, – Машка кивнула на ещё неприбранную постель. – Иди.
Она подтолкнула Таню. Та будто завороженная пошла, села на неприбранную с ночи постель, до неё постепенно стало доходить – зачем она тут. Машка повернулась в кресле – они оказались лицом к лицу, смотрели друг на друга.
– Ну, что, ма? Давай... Это ж, ничего такого, просто, чтоб легче. А?
И начала первая. Таня смотрела на неё – не узнавала и любовалась. Увидела – уже взрослая совсем, уже девушка, и руки – женственные, такие, как художники рисуют, с длинными тонкими пальцами, такими движениями волнистыми... Таня, не отрывая взгляд от дочери, тоже начала.
***
Но легче не стало. Наоборот, то, что казалось волнующей свободой обернулось стыдом, неловкостью и ещё большей тоской и накатывающей слабостью. Теперь не хотелось видеть не только никого чужого, но и Машку. Она как-то отдалилась, стала холодной. Родной, теплый ребенок ушел, а вместо него никто к Тане не пришел.
«Дура. Набитая идиотка. Что ты наделала», корила она себя. Страшное одиночество леденило душу в следующие дни, а больше – в ночи.
От отчаяния среди ночи почти силой влила в себя полбутылки коньяка. Легко и приятно стало на первые четверть часа, может чуть дольше, но уже под утро организм, не привыкший к таким дозам отравы, выдал Тане все сполна: рвоту, диарею, боль в желудке, колышущийся мир, головную боль и непередаваемое состояние гадкости, ничтожности и никчемности. Её душа словно отделилась от неё самой и глядела на всё происходящее со стороны – как на кухне в первых рассветных сумерках мается полуголая женщина, смешивает слёзы со «Смектой», как сонная дочка тихо обнимает её, прибирает следы несчастья вокруг, уводит её в постель, укрывает одеялом и поёт ей колыбельную, поглаживая руку, выпростанную из-под одеяла, и утирая мокрым полотенцем высохшие слёзы с любимого лица.
– Прости, Маш, я... – так говорила Таня.
А та обнимала её и отвечала:
– Мамуля, всё пройдёт. Тебе надо переключить свою фиксацию, развеяться, сечёшь? Давай ты на недельку сгоняешь куда-нибудь, где море и единороги. Давай.
Таня заснула под её причитания. А когда пришла в себя, Машка была дома («Ма, сегодня воскресенья»), Таня посмотрела на дочку:
– Ты совсем выросла, Машка, стала такой...
– Какой? Занудой, как ты?
– Нет.
Помолчала, смотрела, как Машка что-то рисует за её столом.
– Что ты мне вчера говорила? Про море и единорога.
Машка только фыркнула.
– А! Да! Давай Турцию. Я пас. У меня экзы на носу. А ты, может, найдешь себе кого-нибудь, замутить. И все такое, а тебе свитчануть – самое оно.
– ??
– Переключиться, ма!
И никто, кроме дочки и «Победы» не знали, что через два дня Таня сидела в кресле самолёта и впервые за несколько недель улыбалась щедрому солнцу, слепившему её через иллюминатор. На полке взаперти лежал рюкзачок с парой купальников, платьев и всей нужной мелочовкой. Нет, ноутбук брать
Неожиданный минет