Тосты, сыр, кофе, овощи – вот и весь завтрак-обед двух девочек. Машка сидела голая, на коже кое-где блестели капли. Короткая стрижка, улыбчивая мордашка. В начале мая высыпали веснушки. «Не па́рит», говорила Машка. Мамины глаза – персиянские – только без трепета и ожиданья несчастья. «На позитиве», так она говорила. Грудь еще небольшая – ничего выдающегося, но посмотрим, что будет года через три, сейчас все только начинает там расти. Большая попка, крупные бёдра. Машка переживает из-за них, но, кажется, в последнее время уже не очень.
– Ты чего ночью сегодня шумела, ма?
– Я? Да, как тебе сказать.
Ночь вдруг дотянулась до неё, ее темные крылья накрыли её безысходностью, тоской и разочарованием.
***
– Получилось дописать?
– Нет. Пробовала, но ступор, – она попробовала улыбнуться, изобразить. – Такое бывает, ты не обращай внимания.
– Ма, ну как не обращай. Я ж вижу, как тебя штырит.
– Штырит – это что? Терзает? Мучает?
– Да, колбасит.
– А! Ну, в общем, да. Такая полоса сейчас.
Машка уплетала бутеры за двоих, Таня изредка делала глоток из чашки.
– А они у тебя уже отошли от окна? – Машка была в курсе её мучений, исправно всё читала.
Таня мотнула головой.
– Так и стоят, бедолаги, – она горько усмехнулась.
– А давай я их оттуда куда-нить толкну, напишу, а ты потом подхватишь. А? Я че-нить высру, ну, то есть, придумаю, сотка.
– Давай.
– Имба!
Машка подорвалась и тут же отправилась в комнату, уселась за комп. Таня приволокла её стул, уселась рядом. Экран проснулся и на них смотрела троица из порноролика: парень насаживал молодую девчонку сверху на член, и, кажется, не во влагалище, а женщина стояла над ним, девочка успевала целовать и лизать её промежность.
– Ма, тебе такая история заходит?
– Закрой, Маш, тебе ещё рано...
– Давай не будем, а? Тебе заходит, мне тоже, ну что мы как дети, рил ток, ма?
– Ну, как скажешь. Ты хотела что-то дописать.
– Yeah mam.
«Он подошел к ней, встал за спиной, положил руки на плечи. Висящая высоко над горизонтом полным диском луна смотрела на них, а они смотрели на неё. Их лунные взгляды переплелись, как нити, плетущие узор. А теперь и их тела соединились в одно целое. Его пальцы переплелись с её пальцами, и он, не отпуская её руки, обнял, прижал к себе... Она слышала его дыхание, чувствовала как поднимается и опускается его грудь, как стучит его сердце, принимала его тепло, и его напряженную, упиравшуюся в неё плоть, и его руки, которые теперь легли на её груди. ..»
Машка задумалась. А Таня вдруг осознала («ну ты и тормоз со своей депрессией»), что читает её дочь, сказала:
– Слушай, это все такое, ну, взрослое, это история для взрослых, Маш.
Но та не обратила внимания:
– Они ж у окна, так?
– Да.
И Машка быстро, вслепую стала набирать. Что-то было магическое в том, как на экране твоего романа появляются слова, буква за буквой, которые впечатываешь не ты, не твои руки. А мысли, слова твои? Таня как завороженная смотрела на экран.
«Он несколько раз сжал её большие груди»
– Они ж у неё были большие, ма? – спросила Машка, не отрываясь от экрана.
– Ну, да, она такая вся из себя, ну, в теле, женственная.
«... которые ладно лежали в его больших».
– Большие два раза рядом, так нельзя. Теплых. Цепких, нет. Нежных.
– К чёрту нежность, он тут не за этим. Он же не любит её, он её только хочет засадить.
– Маша!
– Не отвлекайся.
«... которые ладно лежали в его цепких и жаждущих ладонях. Он сжал их несколько
Про любовь к сестре