ледяной, струя — неуловимой, а платье мешало. Через мгновение она уже была вся забрызгана, подол отяжелел от воды, но нога оставалась грязной.
— Ничего не получается! — с досадой воскликнула она, и в её голосе послышались нотки каприза. — Я вся мокрая, а эта пыль не отстает. Алёша, милый, вы не могли бы... помочь? Вам же виднее.
— К-конечно, — пробормотал я, чувствуя, как глохнет от собственного смущения. — Что нужно сделать?
— Видите, самой не справиться. Зайдите на ту сторону провала. Я вот так подберу подол повыше, вытяну ножку, а вы её хорошенько отмоете. Только, ради Бога, быстрее, а то вода просто ледяная!
Мой разум отказывался верить в происходящее. Я, словно во сне, обошел зияющую дыру и встал на противоположный каменный выступ. Машенька, стоя на одной ноге, ловко и, как показалось, без тени стыда, собрала складки мокрого платья выше колена, обнажив стройную, белоснежную икры и вытянула ко мне через провал свою правую ногу. Это было зрелище невыразимой, запретной красоты. Я замер, ошеломленный. В полумраке мельницы её нога казалась светящейся, совершенной.
— Ну же, Алексей, я замерзаю! — её голос вывел меня из ступора.
Я, краснея до корней волос, опустился на одно колено у самой кромки провала. Холодная вода из лотка лилась мне на руку. Я зачерпну её ладонями и, с трепетом, которого не испытывал ни перед одной святыней, коснулся её ступни. Кожа была удивительно нежной и прохладной. Я старательно, с почти религиозным рвением, смывал пыль с её подошвы, пятки, с каждого пальчика. Прикосновения к её коже обжигали мои пальцы сильнее любой воды. Я слышал её прерывистое дыхание и чувствовал, как её нога иногда вздрагивала от холода или, быть может, от чего-то еще.
— Жаль, вытереть нечем... — вздохнула она, когда я закончил.
И тут меня осенило. Без раздумий, движимым порывом галантности, переходящей в безумие, я стянул с себя свою ситцевую косоворотку.
— Вот! Моя рубаха!
Она широко раскрыла глаза, потом рассмеялась — звонко и одобрительно. Я аккуратно, нежно обтер её ногу мягкой тканью, впитывая влагу и ощущая под тканью каждый изгиб. Затем она обула туфельку. Мы повторили весь ритуал со второй ногой. Когда всё было закончено, и она, притопнув, стояла обутая передо мной, я натянул обратно влажную, холодную рубашку, прилипшую к телу. Она пахла теперь речной водой и... едва уловимым, цветочным ароматом её кожи.
— Алексей, — сказала Машенька, подходя совсем близко. Её глаза сияли в полумраке. — Вы поступили как самый настоящий рыцарь из старой баллады. Так самоотверженно... Как же мне вас отблагодарить?
Прежде чем я успел что-то вымолвить, она встала на цыпочки и, обняв за шею, звонко чмокнула меня в самую щеку. Её губы были мягкими и горячими. Мир поплыл у меня перед глазами.
Обратный путь стал для меня блаженным забытьем. Мы шли, взявшись за руки, и она без умолку болтала, а я лишь кивал, всё ещё чувствуя на щеке призрак её поцелуя и влажную прохладу рубахи на груди, напоминавшую о другом, не менее волнующем прикосновении.
— И ни одного чертика не встретили! — радостно заключила она, переступая порог усадьбы.
Чертики, однако, забегали в глазах у Зинаиды, когда за вечерним чаем Машенька, сияя, принялась делиться впечатлениями.
—. ..и представь, Зиночка, наш Алёша был не просто телохранителем! Когда я замерзла и испачкала ноги, он не только помыл их мне ледяной речной водой, но и вытер... своей собственной рубашкой! До такой степени был галантен! Это было так трогательно и мило...
Зинаида не проронила ни слова, только брови её поползли вверх, а взгляд, брошенный в мою сторону,
Дырка в трусах