уважительного — что-то внутри меня начало медленно, со скрипом, как заржавевший замок, поддаваться.
Потом он взял поводок — тонкий, кожаный — и пристегнул к ошейнику. Не дёрнул. Просто подержал в руке, дав мне почувствовать натяжение. Лёгкое давление на горло — не удушье, а присутствие. Чьё-то присутствие, твёрдое и надёжное. Я перестала сопротивляться форме окончательно.
БДСМ — это освобождение. Не от боли — хотя жёсткое сжатие, зажимы, шлепки по бёдрам я принимала и просила больше. А от выбора. Здесь мне не нужно было решать. Не нужно было держать. Джулиан держал за меня, и в этом была такая глубокая, почти стыдная благодарность, что иногда я плакала прямо во время сессии — тихо, без объяснений, и он никогда не спрашивал, просто гладил по голове и ждал.
Я не умела объяснить это никому — даже себе — в словах дневного мира. Но я чувствовала: когда его ладонь ложилась на мою шею и слегка сжимала — не угрожая, а обозначая, — внутри что-то большое и тяжёлое наконец опускалось на дно. Как якорь. Как разрешение.
Когда он впервые сжал мою грудь — молоко ещё было, немного, остаточное — его ладони были большими и тёплыми. Он держал тяжело и уверенно, как держат что-то, что принадлежит тебе. Потом наклонился и выпил прямо из соска — медленно, не торопясь, прикрыв глаза.
Я замычала. Ноги подкосились. Тепло прошло от груди к матке — глубокое, тянущее. Но главным было не это. После — тишина. Полная, настоящая, без единой тревожной мысли. Ни диеты, ни Джона, ни страха сломать Эмили, ни двадцати минут на парковке. Ничего. Только тепло его рук и тихий звук в горле — моё собственное, животное, первобытное мычание.
— Ты боишься? — спросил он позже, вытирая губы.
— Да, — прошептала я. — Боюсь, что однажды захочу назад. В человека. А не смогу.
— Коровкой быть тяжело?
Я подумала. Подумала про Эмили, про алименты, про диеты, про совещания, про три часа ночи на кухне над холодной кашей.
— Коровкой — легко, — сказала я. — Тяжело быть человеком.
Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб — тихо, как гладят животное.
— Я никогда не заставлю тебя быть кем-то, кем ты не хочешь. Но когда тебе нужно — я здесь. И ты можешь приходить сюда и просто быть Клевер. Без всего остального.
Я рассказала Касе — не всё, но достаточно. Ждала реакции.
— И как? — спросила она.
— Хорошо.
— Ты выглядишь... менее зажатой.
— Именно это слово, — сказала я.
Она кивнула и налила нам обеим вина. Это был её способ сказать: я принимаю. Без вопросов. Без нотаций.
Я просила. Каждый раз всё сильнее. Потому что после каждой сессии я возвращалась домой — к Эмили, к таблицам, к диетам, к вине — чуть более живой. Чуть менее стиснутой. Как будто Джулиан каждый раз откручивал что-то, что за неделю снова закручивалось до упора.
Три разных вещи. Я наконец научилась их различать.
Лактация — это покой. Тихий, медленный, глубокий. Тело работает, и это правильно, и больше ничего не нужно.
Секс — это подтверждение. Быстрое, необходимое, временное. Я существую, меня хотят, я не отброшена.
БДСМ — это освобождение. Отдать контроль — значит перестать нести его одной. Хоть на несколько часов. Хоть раз.
Я перестала требовать от одного того, что даёт другое.
Однажды Эмили спросила: «Мама, почему у тебя такая большая грудь?»
Я засмеялась. Настоящим смехом, не тем, что на работе.
— Потому что я корова, солнышко.
Эмили подумала секунду и сказала: «Коровы хорошие. Они дают молоко».
— Да, — сказала я и прижала её к себе. — Именно так.
(2) Прохладная Бухта "Микаэлла ч.1"