характерное «игольчатое» покалывание, потом тупая ноющая боль в суставах и мышцах. Позвоночник вынужден был изгибаться неестественно, дыхание становилось чуть глубже и чаще, потому что грудная клетка сдавлена. Машина ехала — каждая кочка, поворот, торможение передавались телом как лёгкие толчки. Тело скользило по коврику багажника, верёвки впивались сильнее.
Но боль превращалась в тёплое, пульсирующее тепло, которое разливалось по всему телу. Через некоторое время ноги и руки стали почти чужими — тяжёлыми, онемевшими, но при этом гиперчувствительными. Малейшее движение вызывало острую вспышку боли, которая мгновенно сменялась сладкой «отдачей». Влагалище и клитор набухли, и я обильно потекла — просто от психологического возбуждения, без единого прикосновения. Я начала тихо постанывать и несколько раз достигала оргазма от вибрации машины и ощущения полной беспомощности.
В конце пути боль перестала быть «плохой». Она стала источником кайфа, похожего на наркотический. Я потеряла ощущение времени, сознание оказалось в «летящем состоянии»: тело ныло, а разум парил в эйфории. После двух часов, когда багажник открыли, я испытала бурный оргазм от первого прикосновения Джулиана. Глаза после долгой темноты ничего не видели, тело дрожало, я блаженно улыбалась и чувствовала, что между ног совсем мокро. Я не могла даже говорить — только тихо мычать от счастья.
Сильные мужские руки вынули меня из багажника и, не развязывая рук, поставили на всё ещё трясущиеся колени. Клевер не смущало, что к ней прикасаются и рассматривают её обнажённое тело чужие мужчины. Наоборот — их взгляды жгли кожу, как клеймо, и между ног стало ещё мокрее. Она слышала низкие голоса работников ранчо, их одобрительный смех, но не поднимала глаз. Голова уже была слегка склонена набок — инстинкт покорности сработал раньше, чем разум.
Джулиан щёлкнул пальцами, и все посторонние исчезли. Только мы. Он присел на корточки передо мной, провёл ладонью по моей щеке, по шее, по груди — медленно, оценивающе, как осматривают ценный скот.
— Хорошая девочка, — тихо сказал он. — Теперь ты полностью моя Клевер.
Он развязал мне руки только для того, чтобы сразу же надеть на них мягкие, но крепкие кожаные манжеты с кольцами. Потом — сбрую. Настоящую, красивую, сделанную специально для меня. Широкие ремни из чёрной блестящей кожи с золотыми заклёпками и серебряными кольцами. Первый ремень лёг на грудь, подчёркивая и приподнимая её, словно вымя. Второй — широкий пояс вокруг талии, от которого шли тонкие лямки вниз, между ног, обхватывая бёдра и ягодицы, оставляя всё самое сокровенное открытым и доступным. На спине ремни сходились в красивую X-образную конструкцию, к которой крепился хвост — длинный, пушистый, с кожаной основой, заканчивающейся тяжёлой металлической пробкой. Джулиан смазал её и медленно, но уверенно ввёл в меня. Я выгнулась и тихо, протяжно замычала — единственный разрешённый звук.
Дальше — ошейник. Толстый, кожаный, с тяжёлым серебряным колокольчиком, который звенел при каждом движении. Он был украшен гравировкой «КЛЕВЕР — собственность Джулиана». Кольцо для поводка уже было готово. На голову он надел мне капюшон-маску: чёрно-белую коровью мордочку с мягкими ушками, вышитыми золотой нитью. Глаза закрывали плотные шоры — я видела только узкую полоску земли прямо перед собой. Поверх маски — наушники. Они плотно прижались к ушам, и мир вокруг исчез. Вместо человеческих звуков теперь было только мягкое, гипнотическое коровье мычание и далёкий звон колокольчиков — запись, которую Джулиан специально подготовил. Голова стала лёгкой, мысли растворились.
Каждый элемент экипировки ложился на меня как слой. Не тяжесть — наоборот. Каждый ремень, каждое кольцо, каждый звон колокольчика снимал с меня что-то из того, чем я была вынуждена быть весь остальной год. Ошейник снял с меня
Туалет секретарши