обязанность говорить правильные слова. Маска сняла обязанность иметь правильное выражение лица. Шоры сняли обязанность видеть весь мир и нести за него ответственность. К тому моменту, когда Джулиан взял в руку поводок, от Клэр почти ничего не осталось. Была только Клевер. Тёплая. Тяжёлая. Своя.
Последний штрих — поводок. Длинный, кожаный, с золотой цепочкой. Он щёлкнул в кольцо ошейника.
— Выпас, — спокойно скомандовал Джулиан.
Я сразу опустила голову к земле, насколько позволяли шоры. Колени коснулись мягкой, тёплой травы. Солнце грело спину. Колокольчик на шее звенел при каждом движении.
Мы начали движение. Я ползла на четвереньках по широкому зелёному лугу за домом. Трава щекотала ладони и колени, хвост покачивался между ног, пробка внутри ритмично давила. Джулиан шёл рядом, держа поводок в одной руке, стек — в другой.
Сначала он вёл меня медленно, почти ласково. Лёгкое натяжение поводка задавало направление — вправо, влево, вперёд. Я послушно поворачивала, мыча тихо и счастливо. Каждый шаг колокольчика был музыкой. Трава была сочной, свежей, и я действительно чувствовала себя тёлкой на пастбище.
Но Джулиан постепенно увеличивал темп. Резкое натяжение поводка — и я ускорялась. Удар стека по ягодице — и я понимала, что слишком медленно. Звук был громкий, жгучий. Первый удар пришёлся точно по правой половинке. Я вздрогнула, но не остановилась. Второй — по левой. Третий — поперёк спины. Боль была острой, яркой, но тут же превращалась в тёплое, пульсирующее удовольствие.
Он направлял меня по кругу, потом зигзагами, потом заставил ползти вверх по небольшому холму. Поводок натягивался сильнее, стек свистел чаще. Я уже тяжело дышала, мычала громче, слюна капала с губ на траву. Колени горели, но я не смела остановиться. Спина и ягодицы постепенно становились всё горячее. Каждый новый удар оставлял ярко-розовый след. Я чувствовала, как кожа наливается краснотой, как кровь приливает к местам ударов. Боль и возбуждение слились в одно — я текла так сильно, что капли стекали по внутренней стороне бёдер и оставались на траве.
— Ещё, Клевер, — тихо сказал Джулиан, и стек прошёлся по самым чувствительным местам — под ягодицами, по бёдрам, по спине между ремнями сбруи.
Я уже не могла думать. Только ползла. Только мычала. Только слушала звон своего колокольчика и свист стека. Спина и ягодицы к концу «путешествия» горели ровным, глубоким красным цветом. Каждый удар теперь отзывался сладкой дрожью в клиторе. Я была вся в поту, в траве, в собственной влаге, но голова оставалась высоко — даже в шорах я помнила правило выставочной позы.
Когда Джулиан наконец остановил меня у большого старого дуба, я замерла на коленях, тяжело дыша, дрожа всем телом. Колокольчик всё ещё звенел от мелкой дрожи. Он присел рядом, провёл ладонью по моей горящей коже, и я блаженно замычала, прижимаясь щекой к его сапогу.
— Хорошая моя корова, — прошептал он. — Самая послушная на всём ранчо.
Джулиан оставил меня у старого дуба всего на минуту — ровно столько, чтобы я успела прийти в себя и одновременно полностью раствориться в роли. Я слышала, как он отошёл, как открылась дверца сарая неподалёку, как звякнула металлическая цепь. Колокольчик на моём ошейнике тихо позванивал от мелкой дрожи в теле. Спина и ягодицы горели ровным жаром, каждый след от стека пульсировал в такт сердцебиению, напоминая, кто я теперь.
Он вернулся с тяжёлым деревянным станком — простым, но прочным приспособлением для фиксации скота. Две широкие перекладины, кожаные ремни, металлические кольца. Без единого слова Джулиан поставил меня на четвереньки в нужное положение: грудь и живот легли на нижнюю перекладину, запястья и щиколотки были надёжно пристёгнуты широкими манжетами
Случай в читальном зале-2. "Вера"