Отец поднял дочку, подхватил под попку и бросил на кровать. Оля упала на мягкое, отпружинила — и в ту же секунду встала в позу. Быстро, подготовлено, будто репетировала это сотни раз.
Голова прижата к кровати. Руки протянуты назад, к отцу. Попка выгнута в пояснице кверху.
— Папочка, давай! — закричала она. — Дай мне! Трахни мою киску! Ну же, растяни свою девочку!
Её пальцы мельтешили в воздухе, ища его руки.
Мужчина смотрел на неё. Глубоко дышал. Потом встряхнул головой — будто отгонял последние сомнения. Взял её за руки, прижал головку члена к её половым губам. Натягивая её на себя, начал насаживать — плавно, медленно, почти нежно.
Мы с Аней видели всё. Как перед головкой расходятся половые губы, раздвигаются, впускают. Как киска жадно заглатывает его, как из неё сочится сок и капает на кровать.
— Саша, — прошептала Аня. — Посади меня на колени. Я хочу сверху.
Я помог ей перешагнуть через меня. Она села ко мне спиной, продолжая смотреть в окно. Её попка задвигалась, нащупывая мой член, нашла, прижалась киской к головке, начала тереться.
А в комнате отец уже во всю натягивал дочку с помощью её же рук. Держал её и трахал — вгонял головку по самые яйца, резко вытаскивал, снова вгонял. Не церемонился. Рычал. Стонал. Звал её по имени. Его голова то и дело откидывалась назад от удовольствия.
Оля повернула лицо к окну. Высунула язык. Закатила глаза.
— Папочка… о да… папочка…
Аня скакала на мне, смотря в окно. Я выглядывал через её плечо, смотрел на развратную картину двух потных, обезумевших людей.
Через час отец снова закричал. Выгнул спину навстречу дочке. Яйца сжались, подтянулись — и из вагины Оли начала плескаться сперма. Её было много, киска не могла удержать — она выплёскивалась, просачивалась вдоль ствола, заливала яйца, капала на кровать.
Но он не остановился. Сразу же начал снова — быстро, жёстко, будто не кончал вовсе. Он был голодным. Зверем.
Прошло ещё два часа.
Аня двигалась медленнее, киска её хлюпала — я кончил в неё совсем недавно, и сперма смешивалась с её соком. Она ерзала на мне, смотрела в окно, постанывала.
За стеклом всё ещё разносились громкие, мокрые хлопки — отец разносил дочку. Он стоял на коленях на кровати, широко расставив ноги, и держал её за волосы — туго намотал тёмные пряди на кулак, натянул, приподнял её голову. Она не сопротивлялась. Наоборот — выгибалась ещё сильнее, подставлялась, хотела больше.
Он трахал её резко, жёстко, без остановки. Его бёдра вбивались в её ягодицы с глухим, шлепающим звуком — шлёп, шлёп, шлёп — кожа к коже, влажно, горячо. Каждый толчок заставлял её тело дёргаться вперёд, грудь моталась из стороны в сторону, соски — твёрдые, набухшие — чертили круги в воздухе.
Её голова была натянута назад. Он наклонился, впился в её рот — жадно, глубоко. Их языки сплелись, обсасывали друг друга, скользили мокрые, горячие. Он втягивал её язык в себя, отпускал, снова втягивал, и из уголков рта вытекали нити слюны, смешанные со смазкой, которые тянулись и лопались, падая на грудь Оли.
Её тело было выгнуто почти неестественно — поясница прогнута так, что попка торчала вверх, при каждом толчке шлёпая по его паху. Спина напряжена, лопатки сведены, голова прижата к лицу отца, зафиксирована в этом жёстком поцелуе, из которого она не могла вырваться — да и не хотела.
Волосы её растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, к щекам, к шее. На лице — улыбка. Пошлая, развратная, широкая — она улыбалась, даже когда он вонзался в неё особенно глубоко, даже когда из её глаз выступили
Еще хочу - 04 - Геронтофилия